— Вон из класса! — Её узловатый палец уткнулся в новичка, а потом, описав окружность, указал на дверь. — И без опекуна в школе не появляйся! И ты, — она резко оборотила ко мне пылающий взгляд, — тоже вон! По тебе давно депрограммирование плачет! Куда только опекуны смотрят! Был бы ты под моей опекой…
— Вы действительно этого хотите? — Я поднялся, взглянул с высоты своих почти двух метров прямиком в разрез ее платья. — Или жаждете, чтоб я вас поопекал, а?
— Убирайся сейчас же! И без опекунов…
— В школу не приходи, — закончил я за нее и покинул класс.
Бедная–бедная Трынделка! Мне её иногда жалко — такая она злющая. И зачем только в социальную школу пошла? Сидела бы себе дома — мозг в Канал — да обучала бы нормальных детишек нормальным способом. Нет же, принесло её сюда, к нам — деткам избранным, усиленно социализируемым, тем, «кому в будущем суждено взять на себя тяжкую ношу управления человеческим ресурсом, бла–бла–бла…» Впрочем, хорошо что принесло — без нее тут была бы вообще скукотень полная, хоть вой, а так — всё разнообразие в жизни.
Кстати, о разнообразии. Что это тут за выскочка выискался? Наглеть в школе — это моё единоличное право. Совсем однокласснички без меня распустились, раз всякие новички на мою лапочку–Трынделку покушаются… Надо с этим разобраться, ох надо.
Парнишка стоял в коридоре, белёсыми ресницами хлопал и по сторонам пялился.
— Ты кто такой, а? — начал я разговор сразу и всерьёз. Припёр его к стенке и навис угрожающе — всем своим нехилым ростом. Страшно, да?
Оказалось — ни фига не страшно. Он уставился прямо на меня и спросил вежливо до одури:
— Что именно вас интересует? Моё имя? Род занятий? Социальный статус?
— Выделываешься? — Я сомкнул брови на переносице так, что уши затрещали. Обычно это действует безотказно…
— Нет. Просто я не понимаю и хочу уточнить… Кстати, что у вас с лицом? Это нервный тик?
— Ща как по лбу дам, узнаешь, что у меня такое с лицом!
— Извините, я не понимаю взаимосвязи между этими событиями…
И тут я не выдержал и захохотал. Вот кто бы мог подумать, что типчик с внешностью «дурачок типичный» может так изысканно выражаться?
— И откуда ты только такой взялся… — только и мог сказать я сквозь смех.
— С Марса.
Он что, чокнутый? Или притворяется?
— Ага, а я с Венеры.
— Этого не может быть. Колония на Венере была уничтожена девяносто лет назад… Или вы… Вы… Вы тоже — Сохранённый?!
И прежде чем я успел понять, что за тут такое творится, он мне на шею бросился. То есть собирался броситься. Потому что охранная система у меня безотказно работает. Любое несанкционированное физическое вторжение в персональную зону воспринимается моей боевой прошивкой как враждебное. Мальчонку чуть по стенке не раскатало.
— Эй, ты там как, жив? — Я наклонился к нему и, отключив охранку, протянул руку, помогая подняться.
— Вроде…
— На будущее. У меня кибер–мозг нехилую защитную функцию имеет. Сунешься без спросу — мало не покажется. Жизнь у меня, понимаешь, трудная, полная невзгод и опасностей…
— За вами тоже клерки охотятся? — Парнишка смотрел на меня понимающим взглядом. А я на него непонимающим вытаращился.
— Кто–кто? Что еще за клерки?
— Неужели вы не знаете? Если вы действительно Сохранённый с Венеры, то…
— Так, — решил я сразу расставить все точки и запятые. — Во–первых, хватит «выкать». Во–вторых, ты пошутил — я пошутил. И прикроем лавочку. На Марсе жизни нет. На Венере — тем более. Хватит бредятину нести.
Он уставился на меня таким же взглядом, какой был у моего щенка перед форматированием. С тех пор год прошёл, но я до сих пор его глаза помню… А еще говорят, псевдозверушки ничего не понимают. Да они все лучше нас чувствуют — и близость небытия и боль предательства… Но тогда у меня выбора не было. А сейчас…
— Эй ты, Марсианин! Хватит дуться — лопнешь, — сказал я примирительно. — Ты что, действительно с Марса?
— Да.
— И хочешь сказать, что там земная колония есть?
— Да.
— И давно?
— Около ста тридцати пяти лет, со времён Третьей Мировой.
— Это невозможно.
— Почему ты пришёл к такому выводу?
— Да потому! Если бы люди жили на Марсе, об этом бы по Каналу трещали… — начал было я и осёкся. Потому что кто, как не я, не далее чем вчера, вопил на всю Оперу, что каждое слово, сказанное по Каналу, — ложь, а правды там столько же, сколько ноликов в цифре «три».
— Ну, всё равно, — не сдавался я. — Если на Марсе есть жизнь — должен же хоть кто–то про это знать! Корабли же должны туда летать! Космодромы для этого нужны! И всё такое! Разве можно было бы всё это пропихнуть незаметно…
И я снова осёкся. Потому что кто, как не я, не далее чем позавчера, вопил на всё Кладбище, что люди — как свиньи. Уткнут глазёнки в землю и дальше собственного рыла не видят. Даже если сейчас начнётся Четвёртая Мировая или пришельцы прилетят Землю захватывать, всех будет беспокоить только одно — не отменят ли из–за этого вечернее шоу с Виски Фью? Да что там пришельцы! Вон, Бренцкая зона уже больше сотни лет прямо возле города раскинулась — и кто про неё знает? Так что с Земли каждый день могут по сто ракет стартовать — никому до этого никакого дела не будет.
— Ладно, — сказал я решительно. — Значит, есть жизнь на Марсе. А ты — настоящий Марсианин. А чего ты тут делаешь?
— Не знаю.
— Ну, ты вообще! Прилетел с Марса на Землю — и сам не знаешь зачем?
— Да. Я не помню. Мне провели частичное форматирование памяти в психиатрическом отделении Центрального Госпиталя, где я находился последние полгода.
— В психушке? Форматирование памяти? — Вот тут мне всё стало окончательно понятно. Стоит только неделю школу прогулять, как в классе обязательно какой–то псих заведётся. Ну всё, в самом деле, пора прикрыть лавочку. У меня своя дорога, у этого забагованного — своя. И всё–таки…
— Эй, Марсианин, ты чего делать собираешься вместо уроков?
— Не знаю. На скамейке возле дома посижу, пока опекун не вернётся.
— Пошли, лучше по городу пошатаемся… Достопримечательности Земли тебе покажу.
— Буду премного признателен, — ответил он с вежливым поклоном. Он что, это серьёзно? Ну, точно — Марсианин!
В Опере было прохладно, хотя на улице за сотню градусов зашкаливало. Асфальт чуть не дымился. И это уже сентябрь…
— Хорошо! — Я с наслаждением растянулся на креслах шестого ряда — единственного, на котором еще сохранились кресла. — Эй, Марсианин, присаживайся. Чувствуй себя как дома. Круто здесь, да?
— Что это? — Он так и не присел, стоял в проходе, крутил головой, рассматривая барельефы и роспись на потолке — единственное, что еще более или менее сохранилось от былых красот.
— Оперный театр. Что, нет у вас на Марсе таких, да? Впрочем, на Земле тоже нет. Раньше были. Видишь ту хрень впереди? Это сцена. Там раньше всякие дядьки–тётьки бегали и дурными голосами вопили… Что–то вроде: «Меня не любишь, но люблю я, так берегись любви моей!»
— Зачем? — Марсианин снова обвёл глазами зал.
— Как зачем? Искусство было такое… Ну, до того, как единственным видом искусства была признана Многоканалка.
— Нет, я понимаю, что искусство. У нас на Марсе есть театры, хотя и не такие… Но зачем любви — беречься? Я не понимаю смысла этого песенного высказывания. Один из атрибутов искусства — его способность отражать реально существующие проблемы. Неужели проблема опасной любви является настолько актуальной для землян?
Хрюк! — это был единственный звук, который я смог выдать после подобного высказывания.
— Я сказал что–то смешное? — Марсианин был невозмутим как… как марсианин. И от такой невозмутимости очередной «хрюк» у меня в горле застрял.
— Ага. Очень смешное. Я тебе только что человеческим языком объяснил: единственное искусство, которое на Земле есть, — это Многоканалка. Там все актуальные проблемы отражены, заражены и выражены. Ты, хоть и Марсианин, но не нежить, кибер–мозг есть, к Каналу подключаться можешь. Поэтому должен иметь представление — и о проблемах, и об искусстве. А любовь… — Я поёжился. — Любовь — это действительно штука опасная. Хуже водородной бомбы. Стоит только зазеваться — в размазню размажет.