Марсианин задумался так, что едва мозги не заскрипели.
— Если Канал действительно является единственным для землян способом творческого самовыражения, то получается, что главная проблема людей — это игнорирование проблем?
Хрюк! — Похоже, такая реакция на его изречения скоро для меня станет естественной. А впрочем, это действительно было бы смешно, если бы не было так в точку.
— Угу, — мрачно хрюкнул я. — Да здравствует безпроблемное процветающее общество, где каждый получает по потребностям, а потребность существует только одна — лежать дома на диване, вперив мозги в Канал. Что, у вас на Марсе разве не так? — Я с усмешкой посмотрел на него.
— Нет, — ответил он просто.
— А вообще, как у вас там? Какая она — жизнь на Марсе?
Он всё–таки сел, ещё раз покрутил головой, словно мысли туда повкручивал, а потом произнёс со вздохом:
— Хорошая жизнь. Не похожая на вашу.
— Это я понял. У вас, наверное, даже Канала нет…
— У нас есть Коммутатор, но это средство обмена информацией, не имеющее никакого отношения к искусству.
— Ага, а для искусства у вас есть настоящие марсианские театры, — сказал я с насмешкой. — В каждом городе по сотне, поди…
— Нет, конечно, — Марсианин был по–прежнему невозмутим. — Во–первых, город у нас только один, Арей, всего двадцать тысяч жителей. Он под землёй находится, в недрах Тарсиса, естественные пустоты которого мы приспособили для своих нужд. Во–вторых, театров у нас не сотня, а чуть больше четырёх десятков.
На этот раз мне даже хрюкать не хотелось. Привык уже. Спросил почти с марсианской серьёзностью:
— Четыре десятка на двадцать тысяч человек? Как–то жирно вы там какаете…
— Не понимаю, каким образом выделительный процесс связан с количественным соотношением театров и жителей? Но у нас действительно любят театры. Мне театр стерео–тени очень нравился. Сидишь в темноте, а вокруг тебя возникают очертания образов. И ты сам достраиваешь их до полноценной картины восприятия. И каждый в театре смотрит собственный спектакль. А ещё — кристаллический театр. Но это очень сложно, когда зрители сами воссоздают недостающие грани, по решётке мыслеобразов актёров. Хотя и классические театры, вроде этого, у нас есть. Оперный, драматический, театр танца. Но я их не очень любил. Они слишком малого требуют от зрителя.
— Ха, разве зритель не должен просто на актёров пялиться и свою развлекушку развлекать, мозги отключив?
— Нет. Цель искусства — не отключить мозг, а позволить ему реализовать невостребованные в повседневности потенциалы.
Бух!
Это я упал. С кресел — в проход. Не, серьёзно, этот забагованный — точно Марсианин. Земляне так не могут рассуждать по определению. Даже после полугода в психушке.
— Ладно… А чем вы там дышите? И лопаете что? Или вы там одним чистым искусством питаетесь?
— Конечно, нет. Уровень нашей науки позволяет нам использовать материальный синтез для получения воздуха, воды и других необходимых нам веществ из вулканических пород Тарсиса. Это энергоёмкий процесс, но наши технологии позволяют решить проблему. С органическими соединениями было хуже. Поначалу мы зависели от поставок с Земли, но после войны за Независимость наши отношения с бывшей метрополией значительно ухудшились. И нам пришлось развивать своё сельское хозяйство… Сейчас проще, у нас есть преобразователи органики. Но многие марсиане до сих пор имеют сады и фермы, поскольку единение с природой приносит успокоение и позволяет достичь внутренней гармонии…
Я только головой мог покачать. Несмотря на бредовость, история становилась всё занятнее. Хотя тон Марсианина по части эмоциональности мог дать фору информаториуму.
— Значит, у вас с Землёй война была?
— Да, около ста лет назад.
— А почему я про неё ничего не слышал? Я же не только в открытых помойках Канала рылся, и закрытые зоны хакать приходилось. И там только про Третью Мировую, которая сто сорок лет назад была, данные есть. Разве можно целую войну закроить?
— Можно. Ты же и сам это понимаешь…
И мне ничего не оставалось, как кивнуть. Потому что я знал: закроить можно всё что угодно. Информация — вещь послушная, что хочешь с ней, то и делай. Хочешь — стирай что было, хочешь — выдумывай чего не было. Кругом — ложь и ничего, кроме лжи. Правды вовек не сыскать, да и никого она не интересует…
— Ну и кто в вашей войне победил? — спросил я, чтоб что–нибудь спросить.
— Мы, но наша победа была относительной, — Марсианин вздохнул, что выглядело забавно — этакий вздыхающий справочник. — Нам не удалось утвердиться на Венере, к которой у нас был свой интерес. Но наша Марсианская Колония смогла избавиться от пагубного земного влияния. И теперь мы строим наш собственный мир, мир торжества разума.
Тут я рот где открыл, там и закрыл. И попытался представить себе этот мир «разумного торжества», где сельским хозяйством занимаются для достижения «внутренней гармонии», где есть «кристаллические театры» и нет Канала. Где люди даже на отдыхе думают о раскрытии «потенциалов своего мозга». Б–р–р–р! Я в такую сказку даже поверить не могу. Такую идиллию можно выстроить только внутри своей черепной коробки, когда лежишь на уютной кроватке в психиатрическом отделении Центрального Госпиталя. Нет жизни на Марсе. Нет, и не было никогда. А Марсианину этому давно мозги перепрошить надо.
— Эй, Джокер, ты здесь? — раздалось со сцены.
Я повернул голову. Ребята пробирались в зрительный зал как обычно — из–за кулис. Пончик с двумя кульками в руках, Призрак Оперы как всегда какое–то барахло из реквизита на себя нацепил, а Зубастик сидит, свесив ноги в оркестровую яму и руками машет. Да ещё улыбается — всеми своими зубищами.
Я тоже рукой махнул достаточно равнодушно — нечего их баловать.
— А это ещё кто? — Зубастик — прыг да скок — в один момент возле нас оказался, ткнул пальцем в новичка, обошёл его кругом, со всех сторон оглядел. Разве что не обнюхал. Впрочем, что с Зубастика взять? Собачья натура.
— Это — Марсианин. Знакомьтесь.
— Он что, теперь с нами будет? — спросил Призрак Оперы.
— Ага.
— А у меня еды на пятерых не хватит… — виновато протянул Пончик, разглядывая свою поклажу.
— Значит, посидишь на диете. Давно пора, — я вытащил из пакета кусок протопастилы и зачавкал на всю Оперу.
Пончик обиженно запыхтел.
— А он что, правда, с Марса? — Зубастик всё ещё нарезал круги вокруг новичка.
— Ага, а ты — с Луны! — фыркнул Призрак Оперы. — Ты давно мозги диагностировал? На Марсе жизни нет.
— А вот и есть! — Зубастик выпрямился, руки в бока упёр. Гордо засиял всеми зубами. — Я у своего опекуна ту, заблокированную зону памяти хакнул! И мы такое узнали! Оказывается, он раньше на космодроме работал. Диспетчером на линии Земля–Марс. Там раз в два года движение — как трафик на Канале во время «Субботнего вечера».
— А почему — раз в два года? — спросил Пончик, глотая слюну.
— Потому что период между противостояниями Земли и Марса занимает семьсот восемьдесят дней, — это уже сам Марсианин голос подал. — По–вашему — чуть больше двух лет. А по–нашему — год. Мы года по Противостояниям меряем.
— Нехилый у вас годик! — Зубастик уставился на гостя с уважением. — А сколько тебе лет тогда?
— По–нашему — восемь лет и четыре месяца.
— Во круто!
А я грыз протопастилу, стараясь не скрипеть зубами от злости. Это что такое получается?! Весь этот бред — правда, что ли? И ещё — почему это я обо всём узнаю в последнюю очередь?! Ну, Зубастик… Ну, погоди!
— Так–так, — я в упор посмотрел на Зубастика. — Что ты ещё знаешь такого, о чём мне знать не положено?
— Я… Это… Ну… — Зубастик потупил взор и всем видом изобразил хомячка с гранатомётом. — Я хотел сказать, честно, Джокер… Я просто забыл… Я только позавчера его хакнул, и сразу же тебе сказать хотел… Но ты тогда такой злой был… Сразу нас на Кладбище потащил, с вампирами драться. А потом из головы вылетело… Ну просто вылетело — и всё… Забыл…