Происшествие на озере и спешный отъезд Фиби подвели черту под приятными забавами в Ленс-холле. Веселиться, когда Эмми неважно себя чувствовала, а Дебора вот-вот должна была родить, стало совершенно невозможно. Мужчины все чаще пропадали на охоте, а вечера предпочитали проводить за сигарами и виски в малой гостиной, обсуждая тревожные новости о волнениях и дезертирах на границе,и погрустневшие подруги Фиби и Деборы, лишенные главных заводил, засобирались обратно в cтолицу. За ними потянулись и молодые лорды.
Не прошло недели, как большая часть гостей покинула поместье. Последними зашли попрощаться и сердечно поблагодарить Эмми за то, что помогла им открыться друг другу, Лорин и Лайонел. Кузина приняла их уже в постели. Шутливо раскланялась в ответ на пылкие благодарности, приняла приглашение на свадьбу и заставила Лайонела пообещать ей вальс на Зимнем королевском балу, где Эммелин планировала в следующий раз встретиться с новыми друзьями.
– Надеюсь, что к тому времени на пальчике Лорин уже будет красоваться ваше фамильное кольцо, - шутливо пригрозила она смущенному Лайонелу. – Не хочу, чтобы мои старания пропали даром.
Влюбленные заулыбались,и Эмми рассмеялась, довольная их реакцией. Щеки ее разрумянились, резко выделяясь на бледном лице. Кузина казалась веселой и счастливой, но было в этом что-то неестественное, нездоровое, отчего тревожно сжималось сердце.
Вечер с Лорин и Лайонелом оказался последним, который она провела в сознании.
А потом началось самое страшное.
Всю ночь Эмми лихорадило. Я металась между ее постелью и кувшином с водой, которой смачивала и без конца меняла на горячем, покрытом испариной лбу холодный компресс. А ранним утром меня разбудил ужасный грохот. Проснувшись с утра, Эмми попыталась встать – и неожиданно потеряла сознание, упав прямо на пол и уронив прикроватный столик. Мы с Тиной, кусая губы от ужаса, кое-как подняли ее и уложили в постель, пока Мод со всех ног мчалась за лордом Маршеном.
Доктор, явно выдернутый из кровати, выглядел недовольным, а осмотрев пациентку, помрачнел
ещё сильнее, строго отчитав нас за то, что так долго молчали и позволили болезни зайти слишком далеко.
– Возмутительно! Недопустимо! – причитал он, прикладывая к груди Эмми стетоскоп. - Лихорадку можно было предотвратить, если бы мы сразу занялись лечением! Припарки, горячее молоко и конопляное масло – и пациентка встала бы на ноги за два-три дня. А теперь придется прибегать к серьезным и сложным процедурам…
Тина немедленно зарыдала, Мод, бледная и испуганная, уставилась на меня с таким видом, будто уже примеряла к платью черную траурную вуаль. Все внутри заледенело. «Серьезные и сложные процедуры» в устах доктора Маршена звучали почти как приговор, и даже думать об этом было страшно.
Вглядываясь в бледное осунувшееся лицо Эмми, по цвету сравнявшееся с подушками ее постели, я чувствовала себя крайне виноватой, а еще ужасающе, невероятно беспомощной. Сама я болела редко – кровь старшего рода, проявившаяся во мне сильнее, чем в столичных Блэкторнах, давала и такие преимущества. Нo Эммелин… У нее всегда было очень хрупкое здоровье, а болезни протекали тяжело, приковывая кузину к постели подчас на несколько недель. И если дома я всегда могла бы спросить совета у матери или Джаспера, то здесь я оказалась в чужом доме один на один с проблемой, которую не могли решить ни книги по управлению фабрикой, ни навыки фехтования, ни древняя Призрачная шпага.
Я не знала, чем я могла помочь. Но и оставить Эмми одну – пусть и в надежных руках доктора Маршена – не хваталo духу. Кружа вихрем по комнате, я хваталась то за одно, то за другое – наполнила кувшин холодной водой для компрессов, сбегала на кухню, где распорядилась, чтобы кухарки всегда держали наготове куриный бульон, раздвинула, а потом занавесила шторы, написала покаянное письмо дяде и тете с просьбой как можно скорее прибыть в Ленс-холл с семейными доктоpами и раз десять поправила кузине подушку. На одиннадцатой попытке подоткнуть Эммелин одеяло безграничное терпение доктора Маршена дало трещину, и я в компании со всхлипывающей Тиной была позорно изгнана вон
из спальни.