– Боюсь даже предполагать.
– Пинками выгнал из своего дома и отправил к ее кузине, стервозной Нэнси.
Плечи Гэвина задрожали от беззвучного смеха.
– К стервозной Нэнси? Это что, тоже прозвище?
– Нет, просто я ее так назвала. Но не перебивай!
– Прошу прощения…
– И тогда братья Розанны, Толберт, Фармер и Бад…
– Ты выдумываешь! Не бывает таких имен!
– Богом клянусь! – И Сэм вскинула ладонь, словно давая присягу в суде, хотя другая рука ее лежала не на Библии, а находилась в сильной и теплой руке мужа. Но эта сила и это тепло для Саманты уже успели стать святыней. – И я просила не перебивать!
– Да, хорошо. Давай дальше, – попросил Гэвин, нежно поглаживая ее руку.
Стараясь не обращать внимания на жар, разливавшийся в груди, Саманта продолжала:
– Братья Розанны предположительно убили Эллисона, брата Чертяки. Причем нанесли ему двадцать шесть ножевых ударов.
– Предположительно? – Теперь его палец скользнул к ее ладони.
– Так говорят в Америке, когда обвинение не доказано. А доказано оно не было и уже не будет. Потому что Чертяка собрал своих родственников и знакомых, напал на полицейский участок, где содержались под стражей братья Розанны, и похитил их оттуда. Братьев привязали к кустам азимины, и целая толпа Хэтфилдов выпустила по ним в общей сложности пятьдесят пуль.
– Бонни, ты уверена, что твоя настоящая фамилия не Хэтфилд? – Пальцы Гэвина скользнули к ее запястью. – Такое число пуль, мне кажется, очень тебе подходит!
– Издеваешься? – откликнулась Саманта. Она попыталась изобразить недовольство, но в груди у нее все пело, а в душе мерцала многоцветная радуга. Больше всего любила она эти моменты – когда они смеялись вместе, поддразнивали друг друга, а если и спорили, то по-доброму. – И это еще не все! – продолжала она, отчаянно стараясь не допускать в голос предательские эмоции от близости мужа. – Как раз перед тем, как уехать из Штатов, я читала в газетах, что… Эй, какого черта? Что ты делаешь?
Быстрым и ловким движением Гэвин закинул руку жены к себе на плечо и поднял ее в воздух. Рассмеявшись, проговорил:
– Знаешь, просто я вдруг понял, что эта история станет намного интереснее, если тебя раздеть.
Саманта терпеть не могла, когда муж оказывался прав, но в данном случае спорить было не о чем.
– А как же мой револьвер? – попыталась она протестовать. – Нельзя же оставлять его на столе! Ведьма миссис Маккейб…
– Пусть наведет порчу на твой револьвер, – с улыбкой ответил Гэвин. – Если что, я куплю тебе новый.
Глава двадцать третья
Гэвин не очень-то хорошо разбирался в собственных чувствах – не говоря уж о том, чтобы им верить. Но если бы потребовалось назвать одним словом то, к чему он уже начал привыкать за месяц семейной жизни, то он, возможно, безошибочно назвал бы это новое для него состояние его подлинным именем – счастьем.
Однако же… Даже произнесенное мысленно, это слово пугало его, и ему хотелось куда-нибудь сбежать. Или вдруг исчезнуть.
Впрочем, в данный момент бежать было некуда. Гэвин покоился в огромной ванне, а женушка, полулежа на нем, оттирала въевшуюся в кожу грязь вокруг его ногтей, и он наслаждался этими мгновениями почти невинной близости.
Большинство известных ему мужчин с радостью отдали бы правый глаз за то, чтобы их жены хоть немного помолчали. Однако его бонни сегодня была как-то уж слишком молчалива. И задумчива. Уже несколько раз он хотел расспросить ее – мол, что не так, в чем дело, но всякий раз решал, что не стоит спрашивать. А вдруг она ответит: «В тебе»?
Ему вдруг пришло в голову: сам-то он был безмерно благодарен судьбе за их «сделку», но для нее, возможно, все выглядело иначе. И Гэвин попытался вспомнить, не обидел ли он ее чем-нибудь за тот месяц, что прошел со дня их свадьбы.
В совместной жизни они очень быстро выработали расписание, устраивавшее обоих. Вставали оба рано – и сразу после завтрака отправлялись в Эррадейл. Гэвин обнаружил, что по утрам его жена становилась… какой-то странной. Сразу после пробуждения она была бледна, выглядела вялой и насупленной, почти ничего не ела. Более того, едва встав с кровати, надолго скрывается в уборной. И каждый раз он задавался вопросом: что она там делает? Когда же она наконец выходила, он начинал безжалостно ее тормошить и поддразнивать. Поначалу это не оказывало почти никакого воздействия, лишь изредка Гэвину удавалось услышать какое-нибудь прежде неизвестное американское ругательство. Но затем ему все же удавалось приводить жену в чувство, уже по дороге в Эррадейл Сэм либо смеялась, либо кипела от злости, а его радовало и то, и другое.