– Гермия уже слишком стара, чтобы гонять коров по холмам и болотам Эррадейла. – Он шел к Элинор, словно к пугливому зверьку – шел медленно, производя достаточно шума, чтобы она понимала, где он находился, и продолжая говорить ровным спокойным голосом: – Так что мы решили: пусть останется дома и отдохнет.
Он остановился у Элинор за спиной и похлопал Гермию по шее. Элинор подняла руку и нерешительно погладила блестящую шкуру кобылы.
– Ей повезло, что у нее есть вы, – сказала она. – Многие на вашем месте просто продали бы ее на бойню, едва она стала бесполезной.
– Гермия немолода, это верно, но она вовсе не бесполезна. Я беру ее с собой на пастбище, когда учу Призрака ходить в поводу. Она показывает ему пример.
Немного помолчав, Имон спросил:
– Зачем же вы пришли на конюшню, миледи, если не думали найти здесь лошадей?
Она повернулась к нему, запрокинув лицо – словно изучая его невидящим взором. И в тот же миг Имон почувствовал, что сердце встало у него комом в глотке. Он весь горел словно в огне. Горел от воспоминаний о том, как нес ее, бесчувственную и окровавленную, – нес прочь от Рейвенкрофта и мысленно клялся, что лишь через его труп Хеймиш заберет Элинор домой. И он горел от бессильной ярости всякий раз, когда она смотрела на него – и не видела.
И в то же время, как ни странно сказать, он был за это благодарен судьбе. Благодарен за то, что она не видела его взгляда, не могла разгадать, что он чувствовал.
Имон не сомневался, что его чувства ее отпугнули бы, а он желал лишь одного – быть с ней рядом.
– Я не поздоровалась с вами как полагается, – заметила маркиза. – Добрый день, мистер Монахан. – И она протянула ему руку без перчатки, протянула с явным приглашением ее поцеловать.
Она часто так делала в последнее время – то есть после появления в замке Сэм, с того самого вечера, когда он впервые поцеловал ей руку.
– К вашим услугам, миледи. – Он вытер свою руку о штаны, затем осторожно, словно хрупкий фарфор, взял ее неправдоподобно тонкие пальчики в свою ладонь и поцеловал их.
И он едва не рухнул наземь, когда она не отняла руку сразу же, а сперва робко пожала его ладонь.
– Мистер Монахан, я часто вспоминаю тот день, когда покойный лэрд Рейвенкрофт нанял вас присматривать за Инверторном. Помню, я подумала тогда: какие необычные у этого человека глаза! Цвета темного золота.
Она запомнила цвет его глаз? И помнила все эти годы? Имон судорожно сглотнул. Попытался заговорить, но не смог. Все силы тела и души разом ему отказали.
– Если я правильно помню, вы тогда недавно овдовели, – продолжала маркиза. – Мне тогда подумалось: никогда еще я не видела человека, настолько удрученного скорбью… разве что в зеркале.
На несколько секунд она умолкла. Имон же смотрел на нее во все глаза и мысленно повторял: «Люблю тебя, люблю, люблю…»
По счастью, она наконец разрядила напряжение улыбкой.
– Вы… в то время бороды вы не носили, но я помню густую копну лохматых волос цвета букового дерева.
– Сейчас волос стало поменьше. Да и поседели они сильно, – пробормотал Имон, машинально проводя ладонью по своим поредевшим волосам. Хотел ответить шутливо, но шутки не вышло.
– Многое изменилось с тех пор, верно?
– Верно. – Он почесал заросшую бородой щеку. – Вам не нравится моя борода? – Если так, он немедленно ее сбреет, сегодня же!
Леди Элинор в смущении опустила ресницы. Сейчас она казалась робкой, застенчивой и невинной – словно девочка, впервые в жизни кокетничающая с мальчишкой-конюхом.
– Очень нравится, – прошептала она. – Она так щекочется, когда вы целуете меня… Вернее – мою руку, – добавила она поспешно.
С гулко бьющимся сердцем, Имон лихорадочно подыскивал ответ.
– Покойная жена не позволяла мне отращивать бороду, – сказал он наконец. – Говорила, она слишком колется и что от нее чихаешь. Так что приходилось бриться каждое утро.
Господи Иисусе, что он такое несет? Любой зеленый юнец прекрасно знает: нельзя со своей будущей женщиной говорить о прошлых! И сам он, черт возьми, сколько раз повторял это Торну и собственному сыну! На миг ему даже захотелось получить от кого-нибудь из своих жеребцов хороший удар копытом – чтобы прочистили ему мозги.
– Не позволяла? – удивилась леди Элинор. – Вы что же, не могли поступать, как хотели? Разве вы не были ей господином?
– Господином? – Имон вдруг рассмеялся. Неожиданный смех этот поразил их обоих, и он вновь заговорил серьезно: – Нет, миледи! Наш брак был… был совсем не похож на ваш.
Она кивнула – словно признавая то, что всегда подозревала. И тут же спросила: