– А каким был ваш брак?
– Не думаю, что стоит…
– Каким же? – снова спросила леди Элинор.
Поводя плечами, чтобы расслабить вдруг напрягшиеся мышцы, Имон мысленно обратился к прошлому.
– Нам было весело вместе. Бриджит любила посмеяться. Хотя характерец у нее был еще тот – терпения не больше, чем у банши, а упрямства не меньше, чем у старого мула! Но в то время ни один звук на свете не радовал меня так, как ее смех.
– А теперь? – прошептала Элинор.
Ведомый инстинктом, отточенным долгими годами приручения пугливых лошадей, Имон бесстрашно протянул руку и кончиками пальцев отбросил с лица Элинор золотистый локон. После чего тихо проговорил:
– А после ее смерти в сердце мне запал другой голос – тот, который я слышу каждый день.
Элинор на миг замерла. А потом заморгала своими огромными зелеными глазами. Имон же аккуратно заправил золотистую прядь ей за ухо и, собравшись с духом, осторожно провел кончиками пальцев по небольшому шраму у нее на виске.
– Бриджит… – тихо прошептала она. – Красивое имя… – И вдруг разразилась слезами.
Имон впал в панику, ему ужасно хотелось обнять ее и утешить – и, будь на ее месте любая другая женщина, он не колеблясь сжал бы ее в объятиях. Но пожилой ирландец понимал: рядом с Элинор нельзя демонстрировать силу, нельзя делать ничего такого, что хоть отдаленно напоминало бы насилие.
– Леди Элинор, – мягко спросил он, – может, позвать сюда Элис? Или отвести вас к ней?
– Нет! – Даже сквозь слезы это «нет» прозвучало сильно и решительно. – Я сама нашла вас – и оставила ворота открытыми, чтобы самой вернуться в замок. Я способна о себе позаботиться. Быть может, я слепа, но… не сломлена. И я… я все еще женщина.
– Да, знаю, – тихо ответил Имон. О боже, он прекрасно это знал! Хоть и старался не думать об этом. – Миледи, скажите, почему вы сейчас одна? И скажите, что мне для вас сделать. Чего вы хотите?
Он вложил ей в руку свой носовой платок и молча смотрел, как она утирает слезы и сморкается, отчаянно пытаясь овладеть собой.
– Я… сегодня я узнала, что скоро стану бабушкой, – проговорила наконец Элинор, тихонько всхлипнув.
– Но разве это не радостная новость?
– Да, радостная. Самая счастливая новость на свете. – Подбородок маркизы задрожал, но она, прикусив губу, продолжала: – И вот, поздравляя невестку, я подумала о том, что если бы не вы… Господи, если бы не вы, то ни Гэвин, ни я не пережили бы ту ночь! Своей жизнью, жизнью сына, а теперь и драгоценной жизнью внука – всем я обязана вам!
Ее охватил новый приступ рыданий, и на сей раз Имон не смог этого выдержать. Он привлек Элинор к себе – и испустил вздох облегчения, когда она расслабилась в его объятиях и даже схватилась за его жилет. «Что ж, верно, подул северный ветер – ветер перемен… Только бы он не прекращался!» – мысленно воскликнул пожилой ирландец.
– Знаете, Имон, – продолжала маркиза сквозь слезы, – мне кажется, с ним ей спокойно и безопасно. Когда Гэвин говорит о ней, я слышу по голосу, что он улыбается. А когда он сердится, она его не боится. Он не причиняет ей боли даже словами. Он – чудо, мой мальчик. После всего…
Она умолкла на полуслове. А Имон молча поглаживал ее шелковистые локоны, думая о том, что не знает на свете никого милее этой женщины.
– Нравится ему это или нет, по крови он Маккензи, – сказал Имон. – Но все же мы всегда знали, что Гэвин не похож на своего отца.
«И слава богу за это чудо!» – мысленно добавил он, от всей души надеясь, что второго Хеймиша Маккензи мир не увидит никогда.
– Верно, – с чувством ответила Элинор, уткнувшись лицом ему в грудь. – Знаете, Гэвин… Он похож на вас.
– Что?.. – Имон замер в изумлении.
– Я пришла, чтобы сказать вам это. – Шмыгнув носом, Элинор всхлипнула в последний раз. – Без вас и без дорогого Каллума… Гэвин бы погиб. После той ночи… какой я могла быть матерью? Это вы воспитали моего сына. Вы сделали его добропорядочным человеком.
Имон скорчил гримасу, не вполне уверенный, что слово «добропорядочный» подходит Гэвину Сент-Джеймсу.
– Или, может быть… Вернее сказать – просто хорошим человеком, – поправилась маркиза, и оба рассмеялись.
– Вы слишком добры ко мне, миледи. – С этими словами Имон запечатлел у нее на виске целомудренный поцелуй.
А она улыбнулась и тихо сказала:
– Знаете, когда мы одни… думаю, вы можете называть меня просто Элинор.
– Вот как? – И брови, и сердце его взлетели вверх, ему казалось, что он спит и видит прекрасный сон. – А вы хотели бы еще не раз остаться со мной наедине?
– Да, конечно! И почаще! – воскликнула маркиза. При этом и шея ее, и щеки залились нежным персиковым румянцем. – Я хочу сказать… если вы не против…