– Называй как хочешь, но из этой комнаты вы живыми не выйдете, – заявил граф.
Никто и никогда не сможет вломиться в дом к шотландцу, напугать его женщин – и уйти своими ногами, сохранив голову на плечах!
– М-да? А я вот в этом не уверен, – отозвался Бойд.
– Лучше поторопись примириться с Господом, пока я не отправил твою грязную душонку прямиком в ад! Или, может, мне сначала убить у тебя на глазах еще одного твоего брата?
– Гэвин!..
Тихий крик матери на мгновение отвлек Гэвина, но Бойду и этого было достаточно, чтобы вздернуть на ноги его жену и, удерживая ее одной левой, прикрыться ее хрупким телом точно щитом.
Крик боли, который издала Сэм, пробился сквозь пелену гнева и ярости и поразил Гэвина прямо в сердце. Утратив самообладание, он угрожающе шагнул вперед.
– Убери от меня руки, Бойд! – закричала Саманта, пытаясь высвободиться.
– Эй, мистер! – подал голос второй ковбой. – Сперва я пальну в ирландца, и если вам повезет, то пуля не прошьет его насквозь и не попадет в старушенцию! Вам вообще в жизни везет?
Этот неожиданный вопрос, как ни парадоксально, заставил Гэвина остановиться.
Везет ли ему? Нет, конечно. И никогда не везло. Судьба ополчилась на него еще до рождения. Он был несчастлив во всем. В происхождении. В сыновстве. И в любви…
Услышав угрозу Брэдли, жена его обмякла в руках у Бойда. А он, Гэвин, не мог искать выход, строить планы, мысленно перебирать варианты – все заглушала одна мысль, неотступно пульсировавшая, грозившая поглотить разум. Сэм ничего не отрицала…
И ведь эти люди вели себя с ней не как со случайной жертвой ограбления, спасшейся благодаря удачному выстрелу.
Сперва, услышав ее крик о ребенке мертвеца, он подумал самое худшее об этом Беннете – не о своей жене. Подумал об изнасиловании – и ни на миг не усомнился в том, что отомстит за это злодеяние всему семейству Мастерсов. Или, быть может, она просто лгала человеку, державшему ее на мушке, хитрила, чтобы спасти себе жизнь?
«Посмотри же на меня! – мысленно молил он. – Дай прочесть правду в твоих глазах!» Но она не поднимала глаз.
Тут Бойд вдруг локтем пережал ей горло, и она инстинктивно вцепилась в его мясистую руку. А тот, ухмыльнувшись, проговорил:
– Когда ты все узнаешь, приятель, держу пари, опустишь свой ствол и отпустишь нас с миром – вместе с этой лживой шлюхой!
Это оскорбление вывело Гэвина из ступора.
– Выбирай выражения, когда говоришь о моей жене!
– В том-то и фокус, дружище! Она тебе вовсе не жена! – снова ухмыльнулся Бойд. – И если вспомнить, что настоящего своего мужа – моего брата – она хладнокровно пристрелила всего два месяца назад, то тебе стоит этому порадоваться.
– Своего… мужа? – в растерянности переспросил Гэвин, казалось, он впервые услышал слово «муж» и теперь пытался понять его значение.
– Это неправда! – в отчаянии закричала Саманта.
В сердце Гэвина вспыхнула надежда, а Бойд, еще сильнее сжав шею своей пленницы, сквозь зубы процедил:
– Только попробуй соврать, детка, и мы с Брэдли начнем стрелять.
– С какой стати мне доверять признаниям, которые вы силой вымогаете у заложницы? – сменил тактику Гэвин. – Вы воры и грабители. Вас разыскивает полиция. С чего мне вам верить?
Тут Бойд вдруг расплылся в широкой торжествующей улыбке.
– Ну-ка, детка, – проговорил он, почти уткнувшись лицом в темные пряди у виска своей пленницы, – сунь-ка руку ко мне в карман. За самое большое, что там найдешь, не хватайся, а достань свернутый листок бумаги. Да-да, вот этот!
При виде отвращения, что появилось на лице Сэм, когда она, подчинившись и сунула руку в карман тесных джинсов бандита, Гэвин ощутил новый приступ ярости. Он пристрелил бы этого ублюдка на месте, если бы другой не держал на мушке его мать!
А Сэм вытащила сложенный в несколько раз лист бумаги и уставилась на него, словно на змею, готовую укусить.
– Давай же! – приказал Бойд, взмахнув револьвером. – Не заставляй публику ждать.
Дрожащими пальцами Сэм начала разворачивать листок – так медленно, словно каждое движение давалось ей с неимоверным трудом.
Даже на смятом, выцветшем листке ясно узнавались ее черты: острый подбородок, высокие скулы, веснушки, пронзительный взгляд широко раскрытых глаз. Только на этом портрете в глазах ее не было света, радости и озорства. Взгляд был колючим и злым, а пухлые губы были плотно сжаты. Никогда еще Гэвин не видел ее лицо таким – даже вообразить не мог.