– Ты же знаешь, что нет.
– Мы с тобой – муж и жена по закону, Саманта Мастерс? – Ее имя он словно выплюнул.
– Наверное… нет, – прошептала Сэм дрогнувшим голосом.
– Тогда ты ничего для меня не значишь.
– Но Гэвин… – Она едва устояла на ногах. Боль была такая, словно он с размаху ударил ее кулаком в живот.
– Так вот… Если при моем возвращении ты будешь еще здесь, я сам тебя арестую.
Быть может, она была права, когда думала, что ни один мужчина больше не сможет ее сломать. Ведь сломанное можно починить. А сейчас, когда Гэвин Сент-Джеймс повернулся к ней спиной и зашагал прочь… Нет, он не сломал ее. Просто уничтожил.
Глава двадцать седьмая
Гэвин знал в жизни немало темных времен, но никогда еще не случалось ему очутиться в такой беспросветной тьме! Да еще и тесной, к тому же. Даже из угла в угол толком не походишь.
Тюрьма Инвернесс, быть может, не так уж плоха – с печально известной тюрьмой Барлинни или с лондонским Ньюгейтом не сравнить. Однако здесь граф из клана Маккензи и местный магистрат, брошенный за решетку по обвинениям в контрабанде и государственной измене, вызывал у тюремщиков особенно злорадные чувства.
Запертый за железной дверью, уже много дней он не видел солнца. Время от времени зарешеченное окошко в двери открывалось, и через него просовывали еду. Пять раз. Что это значило, два дня просидел он здесь или пять дней, – Гэвин не знал. Самому ему казалось – целую вечность.
Иногда он спал, и только во сне к нему возвращался свет.
Свет синих глаз его бонни, просыпающейся по утрам с ним рядом. Тонкие руки, обвивающие его шею. Солнечная улыбка – и первый утренний поцелуй.
Он любил безыскусную невинность ее улыбки, в ней не было ни снисходительности, ни кокетства. Ничего заученного, как у высокородных и благовоспитанных леди. Просто лицо ее вдруг озарялось сиянием. Наивной и трогательной, словно у ребенка, радостной улыбкой. Иногда – улыбкой торжества.
Таковы были его сны, но пробуждение всегда было мучительным и внезапным, словно и подсознание Гэвина гневно отвергало память о ней.
Возможно ли быть такой искусной актрисой? Неужели все это – притворство? Неужели притворство – даже ее улыбка по утрам?
Эта тошнотворная мысль наполняла его яростью. Горечью. Болью утраты.
И потерянной любви.
Да, он страдал от безответной любви. Гэвин никогда как следует не понимал этого чувства, пока вдруг не осознал, что нынешняя свинцовая тяжесть в желудке и боль во всех мышцах – особенно в сердце – никак не связана со скудной и безвкусной тюремной пищей. Только – с Самантой Мастерс.
Во тьме своей камеры он предавался мрачным размышлениям. Растягивался на убогой деревянной койке, заменяющей кровать, и вглядывался во мрак, видя, как пляшут перед ним тени прошлого. Мерзкие, уродливые – словно дьяволы в аду.
Ад. Скорее всего, туда он очень скоро и отправится. А тюремные стены – своего рода чистилище, место, где он должен покаяться и примириться с судьбой, прежде чем скорый и справедливый суд короны отправит его в петлю.
Еще одному сыну Хеймиша Маккензи предстояло болтаться на виселице.
Горькая улыбка тронула его губы. Даже в этом он не станет первым. Первым был Хеймиш-младший, повешенный несколько лет назад за измену короне и военные преступления против герцога Тренвита. А он, Гэвин, просто жалкий подражатель.
Самый жестокий из сыновей Маккензи – тоже не он. Это, разумеется, Лиам, Демон-горец, двадцать лет проливавший кровь, как воду, на службе Ее Величества.
Да и самым преступным его назвать нельзя. Главный преступник в их семействе – Дориан Блэквелл, Черное сердце из Бен-Мора, незаконорожденный сын его отца. Глава лондонского преступного мира.
А что же остается ему, Гэвину? Кто он такой?
Раньше он думал: «Я – самый умный из сыновей Маккензи. Самый терпеливый и выдержанный. И конечно, самый красивый».
Каким же он был дураком! Он всего-навсего глупый контрабандист, попавшийся на первой же своей операции. Да еще и страшно невезучий в любви.
Что ж, если ему предстоит умереть в одиночестве – то чем скорее, тем лучше.
У его матери есть Имон. А Инверторн унаследует Эндрю, сын Лиама. Он-то, по крайней мере, хороший парень.
Гэвин прижал руку к груди – к тому месту, где всякий раз при мысли о детях, о наследниках рождалась острая колющая боль.
Элисон Росс – настоящая Элисон Росс – все-таки победила. Эррадейл, опустевший и заброшенный, останется ее владением. Никто больше на него претендовать не станет. И жизнь пойдет своим чередом. Может, и лучше, что без него…
Скрежет ключа в замке и луч света, упавший на холодный каменный пол из коридора, заставили его вскочить на ноги. Звякнули цепи на запястьях – на взгляд Гэвина, излишние. Стражники втолкнули к нему в камеру Каллума.