– А где ты была, милая? – спросил он как бы между прочим. – У тебя какие-то дела в Страткарроне?
– Нет. – Она покачала головой.
– Тогда, может быть, в Рейвенкрофте? – Название поместья брата Торн произнес очень медленно и отчетливо, почти по слогам.
– А если и так? – пробурчала Саманта. – Тебя это не касается!
– Если это касается Эррадейла, то касается и меня.
– Не лезь в мои дела! – заявила Саманта, предусмотрительно отступая на несколько шагов назад. – Эррадейл мой – и останется моим!
Она тут же почувствовала фальшь в своих словах. Эррадейл ей не принадлежал – как не принадлежит и графу. И все же Саманта была готова за него бороться. Бороться до конца. Если понадобится, она отстоит Эррадейл даже ценою собственной жизни.
– Ты понапрасну теряешь время. – Он шагнул к ней. – Говорю же, мой брат мне не лэрд. Он не сможет меня остановить.
– Ты же сам говорил, что процесс эмансипации еще не закончен, – возразила Саманта.
– Формально – да, но это не имеет значения. – Торн пожал плечами.
– Неужели? А то, что судейская коллегия состоит из трех магистратов, – это тоже не имеет значения? Ты не хотел, чтобы я об этом знала, верно? А ведь ты можешь оказаться в меньшинстве! Думал, я ничего не узнаю? Думал, не буду бороться за то, что мне принадлежит?
Гэвин молчал, пытаясь придумать подходящий ответ. Саманта же, видя его замешательство, окончательно убедилась в том, что не ошиблась. Да, Торн действительно не думал, что она все узнает сама. Он полагал, что ненависть Элисон Росс к покойному Хеймишу Маккензи в первую очередь распространялась и на его старшего сына Лиама. И эта ненависть должна была держать ее подальше от Рейвенкрофта.
– На сей раз все будет не так, как ты хочешь! – объявила она. – Этому не бывать, пока я дышу!
– А что для тебя важнее, милая? Твоя победа или мое поражение? – осведомился граф.
Его глубокий баритон с протяжным шотландским выговором звучал по-прежнему спокойно, но все же во всем облике Торна ощущалась угроза. Так бывает перед грозой – вроде бы вокруг тишина, однако в неподвижном воздухе чувствуется приближение бури.
Саманта снова попятилась. И то, что она прочла в глубине ярко-зеленых глаз, заставило ее машинально положить руку на рукоять револьвера…
Он тотчас заметил почти непроизвольное движение ее руки, и уголки его губ дернулись в гримасе.
– Это тебе не понадобится, милая. Я не причиняю вреда женщинам.
– Еще как причиняешь!
– Нет, никогда!
Плечи его напряглись, и это едва заметное движение вновь навело ее на мысль о приближении грозы.
А Торн тем временем, протягивая к ней руки, продолжал:
– Никогда, ни разу за всю свою жизнь. – Теперь он говорил голосом мягким и вкрадчивым, наводившим скорее на мысли о ласках, а не об угрозе. – Да-да, ни разу за всю жизнь я не поднимал руку на женщину! Эти руки не причиняют боли женщинам, только ласкают – и лишь тех, кто этого хочет. Они вызывают стоны и дрожь лишь от наслаждения, и женщины не боятся этих рук, напротив – жаждут их прикосновений. И они не сторонятся моей силы, а молят о ней, бегут не от меня, а ко мне, роняя веера и платки. Сталкиваются со мной во время танца как бы случайно – лишь для того, чтобы ко мне прикоснуться. Заговаривают со мной, используя любые предлоги, машут мне, провожают влюбленными взглядами. Порой выставляют себя на посмешище ради меня. В кабинете у меня целые стопки надушенных записок и неотвеченных приглашений от женщин, которые провели со мной ночь и мечтают повторить этот опыт. Жаждут еще нежных слов, еще ласк, еще прикосновений. Так что не смей видеть во мне чудовище! Чудовищем был мой отец. Чудовищем стал мой брат. Они – лэрды Маккензи из Уэстер-Росса, чьи руки обагрены кровью множества людей, мужчин и женщин. Мои же руки испачканы лишь влагой желаний и грехов – тех самых, которые, быть может, являлись тебе лишь в самых бесстыдных твоих снах!
– И ты действительно в это веришь? – фыркнула Саманта.
Такого ответа Торн определенно не ждал – это ясно было по тому, как он сжал губы.
– Веру в знание превращают доказательства, – сухо ответил он. – Я слыхал, что крики и стоны наслаждения легко имитировать. Но влагу экстаза и пульсацию возбужденной плоти вокруг моей плоти не подделаешь.
От образов, что возникли у нее перед глазами при этих грубо откровенных словах, у Саманты перехватило дыхание. Однако, взяв себя в руки, в праведном негодовании она проговорила: