– Лорд Торн?! – в изумлении воскликнул Локрин.
– Кишки у меня на месте, где им и положено быть, – послышался слабый голос Кэлибрида. – Кончай причитать, старый осел, и просто скажи ему, где Сэм.
В этот момент появился Каллум с фонарем, и теперь Гэвин смог хорошо разглядеть обоих всадников. Локрин сидел позади, одной рукой придерживая Кэлибрида, другой сжимая поводья. Лицо же бедняги Кэлибрида даже в золотистом свете фонаря поражало своей бледностью.
– Черт побери, кто такая Сэм?! – воскликнул Гэвин. – И где Элисон?
– В Америке ее прозвали Сэм, – пояснил Каллум, на взгляд Гэвина, как-то чересчур уж спокойно.
– Так где же она?! – взревел Гэвин. Из какого-то сырого давно заколоченного подвала – подвала, носящего имя Маккензи, – поднималась в нем убийственная ярость. – Как вы могли ее бросить?!
– Она недалеко, в какой-то полумиле отсюда, – тут же ответил Локрин. Темные старческие глаза его блестели влагой. – Возле поворота на Броллахан.
Громко выругавшись, Гэвин пришпорил Деметрия с такой силой, что конь стрелой рванулся вперед.
– Я не мог взять с собой обоих, поэтому поехал за помощью! – прокричал ему вслед Локрин. – Завернул ее в теплый плащ, и…
Дальнейшего Гэвин не слышал – слова старика рассеялись в морозном воздухе.
Дорогу Гэвин знал прекрасно и мог бы сосчитать шаги до поворота на Броллахан, даже будь он слеп, как его мать. Он знал каждую лужайку, каждое болотце по обочинам. Эта земля навечно запечатлелась у него в памяти, словно стала частью его самого.
Достигнув поворота, Гэвин спрыгнул на землю, даже не дожидаясь, пока Деметрий остановится. Начал громко звать ее – кричал то «Элисон», то «Сэм», и ответное молчание разрывало ему сердце.
А потом он услышал шорох в кустах и тихое приветственное фырканье лошади, оставленной во тьме.
Здесь! Вот она – под древним вязом, в самом деле укутанная теплым плащом. Его, Гэвина, плащом.
Граф бросился к ней, скользя по схваченной изморозью палой листве. Похолодало настолько, что даже в теплых перчатках он почти не чувствовал пальцев.
– Элисон! – воскликнул он, сжав ее в объятиях. Она не отвечала, и Гэвин встряхнул ее. – Элисон! Ну же, очнись!
Повинуясь какому-то первобытному инстинкту, он распахнул на себе плащ, сорвал перчатки и дрожащими руками начал ощупывать лицо, шею, плечи и грудь девушки. Все было цело.
«Может быть, она ударилась головой? – в смятении поду-мал он. – Или же…»
Вдруг пальцы его окунулись во что-то холодное и влажное. И в тот же миг появился Каллум с фонарем. Но Гэвин уже и без него все понял.
Кровь! Целая лужа крови! Верный знак, что времени у них совсем немного.
Или, быть может, что уже поздно.
Глава двенадцатая
Сперва сквозь тьму начала просачиваться боль.
Саманта отчаянно желала бежать прочь, обратно в теплую пустоту, где было так хорошо и спокойно. Во внешнем мире… слишком холодно! Там царил холод, от которого каменели мускулы и леденели кости. Слишком холодно, чтобы выжить. Слишком горько. Слишком одиноко.
Теперь-то она понимала, о чем говорили Локрин и Каллум. Понимала, почему лучше жить в пещере, темной и безо-пасной. В укрытии, которое создаешь себе сам. Где не нужно бояться, что мир ворвется к тебе и разнесет на части твой дом – или твою жизнь.
Но, быть может, ей удастся остаться здесь, в теплой бархатной мгле? Может, удастся остаться там, где пол мягок, словно лебяжий пух, а стены вокруг прочны, нерушимы и лучатся теплом, напоминающим о лесе и море? А также о горах Шотландии, о ее новом доме… И еще – о ком-то тревожившем, но необоримо пленительном.
Всеми силами Саманта сопротивлялась боли, пытавшейся увлечь ее прочь. Она смутно помнила, что уже испытывала боль и прежде. Что-то надавило на бедро, а затем лодыжку словно пронзила молния, послав вверх и вниз по ноге волны неописуемой боли. Она билась и рыдала в каких-то крепких путах. Что-то сковало ей тело, обездвижило руки. Наручники? Да, эти невидимые путы были прочны как железо – но, в отличие от железа, теплы.
Затем она на некоторое время погрузилась во тьму. Из пустоты вывела ее дрожь – страшная дрожь, сотрясающая все кости. Все тело словно превратилось в лед, и мороз колол его тысячью игл. Однако руки оставались плотно прижаты к бокам, а все тело – к неведомому источнику палящего жара.
В первый миг она испугалась, осознав, что не может ни двигаться, ни даже говорить – лишь стучать зубами. Однако сил для борьбы у нее не оставалось, к тому же, стоило чуть пошевелиться – лодыжка тотчас откликалась пронзительной болью, мгновенно распространявшейся до бедра. И наконец, Саманта сдалась. Страх и борьба окончательно лишили ее сил. Прижавшись к твердым и теплым стенам своей гостеприимной тюрьмы, она позволила им сомкнуться вокруг нее, убаюкать мужским шепотом на незнакомом языке, напоминающем древние молитвы.