В ушах у нее отдавался мягкий ритм, словно звук конских копыт на болотистых равнинах Эррадейла. И ветер, дующий с моря, играл прядями ее волос в такт этой ритмичной колыбельной.
Надо было сразу понять, что ей не позволят долго оставаться во тьме! Покой – не для нее, демоны и воспоминания найдут ее и вытащат обратно, к холодному свету дня. Ибо, увы, она не заслужила покоя, места, где безопасно, где можно не лгать, можно не быть убийцей…
Или матерью.
Именно слово «мать» выдернуло ее из бестелесного парения в уютной темноте и бесцеремонно швырнуло назад, в собственное тело.
Реальность встретила ее множеством безжалостных деталей. Ныла левая нога. Во рту было сухо, словно в пропеченной солнцем пустыне. А кости, казалось, растаяли и больше не давали опоры телу.
Однако же… Наконец-то стало тепло.
Тепло окружало ее со всех сторон – странное, необъяснимое… уютное, успокаивающее.
Не в силах да и не желая пока полностью возвращаться в сознание, она расслабилась, наслаждаясь теплом, обволакивавшим ее, словно мягкий кокон.
И если бы не тупая боль в ноге, то можно было бы решить, что она медленно пробуждалась от кошмара, от причудливого сна, который можно рассказать Беннету и вместе посмеяться. «Представь, милый, мне приснилось, что ограбление поезда пошло не так и мне пришлось тебя пристрелить, а потом бежать через Атлантику! Там, на другом конце света, ждал меня уголок, который можно было бы назвать райским, не будь там так дьявольски холодно…» Да, никогда прежде Саманта не знала такого холода. Холода, пробирающегося через многослойную одежду, выстуживающего и мышцы, и сухожилия, и кости… Холода, замораживающего даже костный мозг. И даже душу.
Она расскажет все Беннету – и вокруг кофейных глаз его соберутся веселые морщинки, а губы изогнутся в той полуусмешке, что, кажется, совсем перестала гостить у него на лице после их свадьбы. «Не стоило такой малышке пить столько бурбона перед сном!» – скажет он, и оба рассмеются – совсем как в старые добрые времена…
Саманта покрепче зажмурила глаза и всхлипнула. Слезы, обжигающие слезы заструились из-под сомкнутых век и покатились по вискам, исчезая в волосах.
Кто-то нежно провел пальцем по мокрой соленой дорожке, и это ласковое прикосновение сразу и успокоило Саманту, и напугало. Она повернула голову. Мысли же пустились вскачь.
– Почему ты плачешь, бонни? Тебе больно? – Этот ласковый голос донесся словно издалека, и казалось, что она услышала его из-под воды. – Может быть, нужно еще лауданума?
Бонни. «Бонни» – значит «красавица».
Но откуда она, Саманта, это знает?
– Я… я заслужила… боль, – выдохнула она сквозь песок в горле. – Я в него стреляла. Я его убила!
Быть может, лучше бы ей не открывать глаз. Лучше отправиться следом за мужем в ад.
Вот только…
Ох, теперь ей предстоит думать не только о себе и собственных грехах.
– Нет, милая, об этом не тревожься. Ты ничего дурного не сделала. Просто защищала себя и свою землю. И защитила! Ни один мужчина лучше бы не справился! – Ласковая рука легла ей на лоб, а затем принялась гладить по волосам с такой нежностью, что у Саманты перехватило дыхание. – И пусть радуются, что ты их просто пристрелила. От меня они бы легкой смерти не дождались!
Чей это голос, такой пламенный и прекрасный? Быть может, это голос ангела мщения?
– Ты не понимаешь… – прошептала она.
Откуда ему знать, что она говорит вовсе не о тех двоих, что сожгли Эррадейл и ранили Кэлибрида? Их она убила без сожаления – и спокойно убила бы еще раз. Она говорила о муже, павшем от ее руки чуть больше месяца назад. Но как рассказать о странных и опасных окольных тропах, что привели ее к убийству? Как рассказать об этом ангелу с ласковым голосом и певучим выговором – странным, но очень знакомым?
Наверное, начать придется с самого начала, со смерти родителей. Обоих унесла оспа. Она, Саманта, тоже заболела, но выжила. И ее взяли к себе соседи Смиты, фермеры-мормоны, придерживавшиеся запрещенного обычая многоженства. Сказали, приютить сиротку – их христианский долг, благое дело перед Господом.
С семи лет девочка работала на ранчо наравне со взрослыми. Впрочем, надо признать, Смиты не были несправедливы к приемышу – точно так же изнуряли они непосильной работой и тринадцать своих родных детей, рожденных от трех жен.