И тут ее осенило – она вдруг поняла, почему с утра льет дождь. Не иначе, ангелы плакали от его красоты! Темный костюм-тройка и сияющий белый галстук придавали Гэвину какой-то новый ореол. Он больше не казался диким необузданным шотландцем, теперь это был безупречный джентльмен… и от того еще более опасный.
Его сияющие золотом волосы были аккуратно подстрижены и уложены. К тому же исчезла вечная щетина, так что обнажилась совершенно убийственная ямочка у него на подбородке.
Ох, если бы Саманта не держалась за стену, при этом зрелище она едва ли устояла бы на ногах.
Помоги ей боже! Кажется, она влюбилась в Гэвина Сент-Джеймса! Как легионы женщин до нее. И без сомнения, их будет еще очень много.
Вот об этом ей придется постоянно помнить! Помнить, что она не вправе спрашивать, например, где он провел ночь – верность не входила в условия сделки. Даже после свадьбы он обещал быть лишь «иногда верным». Что же говорить о ночи до свадьбы?
Но какая ей разница? Никакой. Ей наплевать.
Она думает только об одном – о безопасности. Своей и ребенка, растущего в ее чреве.
Вокруг графа суетились несколько безупречно одетых лакеев. Затем из западного холла появился дворецкий. Он обменялся взглядом со своим господином, а затем исчез из поля зрения.
Забыв обо всем на свете, Саманта любовалась Гэвином – непоколебимым утесом посреди бушующего моря вокруг. Сейчас, в костюме, на фоне рыцарских доспехов на стене, он казался особенно серьезным, пожалуй, даже мрачным. В широких, гордо развернутых плечах, в напряженной шее угадывалось предчувствие чего-то зловещего. Он словно готовился к битве.
Лицо на первый взгляд было спокойным, но челюсти – стиснуты. И пульсировала жилка на виске. И казалось, что он с трудом сдерживал какие-то гневные слова, так и рвавшиеся с его губ.
И тут Саманте вдруг почудилось, будто какая-то часть ее существа, почти незнакомая, властно призывает ее окликнуть Гэвина, подойти к нему, коснуться ладонью его щеки и разгладить эту хмурость ласковыми прикосновениями. Хотелось сказать: что бы ни заставляло его так хмурить брови – это не страшно, все будет хорошо.
Ох, что же она за дура! И вовсе не потому, что испытала такое желание, а потому, что едва ему не поддалась. Остановило ее лишь одно соображение, причем довольно неожиданное – его имя.
Как к нему теперь обращаться? Лорд Торн? Ну нет, она скорее умрет, чем еще раз назовет его «лордом»! Гэвин? Но достаточно ли они близки, чтобы звать друг друга по имени?
Впрочем, они станут близки очень скоро. Сегодня ночью.
От почти неминуемого обморока при мысли о скорой близости с Торном Саманту отвлек громкий звук – грохот отодвигаемого старинного засова.
Словно зачарованная, следила Саманта, как суровый и непреклонный шотландец, за которым она подглядывала, на глазах у нее начал меняться. Сначала появилась улыбка, а затем вся его фигура как бы расслабилась. Несколько раз он повел плечами, потом тряхнул руками в белых перчатках. И только тут Саманта поняла, что до этого Гэвин сжимал кулаки.
Словно актер перед выходом на сцену, он готовился играть свою роль. В каждом движении чувствовалась целеустремленность и многолетняя практика, каждый поворот головы, каждое сокращение мускулов было продумано и вытвержено наизусть.
На какую-то кошмарную долю секунды Саманта задалась вопросом: за кого она выходит замуж? За того грозного человека, который едва не сломал ей руку, когда она коснулась его спины? За того, кто недавно смотрел на дверь взглядом варварского вождя, готового бросить в бой свое дикое войско? Или за того обаятельного гедониста, каким он притворялся на людях?
– Кого я вижу! – громко воскликнул Гэвин. Порочная усмешка его стала прямо-таки дьявольской. – Англичане наступают!
Англичане? О чем это он? Саманта сделала неуверенный шаг вперед.
– Дорогой мой Торн! – так же тепло приветствовал его грудной женский голос. – Как я рада тебя видеть! Знаю, что это просто формальность, но я не могла пропустить твою свадьбу!
Этот чувственный голос с безукоризненным английским выговором Саманта узнала за долю секунды до того, как в поле ее зрения шагнула сама Мена Маккензи в винно-красном вечернем платье. С радостной улыбкой она протягивала руки навстречу столь же радостному лорду Торну.
Гэвин прижал маркизу к себе – гораздо теснее, чем следовало бы – и склонил голову, чтобы запечатлеть поцелуй на ее пухлых губах.
С губ же Саманты сорвался протестующий вскрик, но он был заглушен звуком, донесшимся с порога, и звук этот очень походил на рычание.
К чести леди Рейвенкрофт, она вовремя повернула голову, и губы Гэвина мазнули ее по щеке. При этом маркиза увидела Саманту – и, вырвавшись из объятий Гэвина, шагнула к ней.