Прикусив губу, Саманта наблюдала чудесное зрелище – своего мужа, содрогавшегося в последних пароксизмах блаженства. Все тело его напряглось, мышцы вздулись, на лице появилась гримаса, которую можно было бы принять за боль – но Саманта знала: это было чистейшее наслаждение – такое же, как то, что подарил он ей в ванне; в такие мгновения чувствуешь, что собственное тело больше тебе не принадлежит.
Она закрыла глаза, сосредоточившись на горячей и твердой, пульсирующей плоти внутри нее. На теплых потоках семени, омывавших ее уже занятое чрево.
Именно это и требовалось. Так что теперь можно немного расслабиться.
Однако расслабляться не хотелось. Впервые в жизни она хотела продолжать и даже жалела, что все так быстро закончилось. Неужели теперь он скатится с нее и заснет?
О, она хотела большего! Хотела как можно больше этого сладостного трения плотью о плоть. Его же плоть, весьма внушительного размера, уже не казалась ей пугающей. И еще – побольше того волшебства, что дарили ей его пальцы в ванне.
«Что ж, – сказала она себе, – раз я ему так понравилась, то, это наверняка повторится. Возможно, не раз».
Прошло несколько секунд, показавшихся вечностью, – и вот он приподнялся на локтях, затуманенными зелеными глазами взглянул в ее глаза, а затем прижался лбом к ее лбу. Щекой она ощущала его горячее, рваное дыхание.
Вот и все. Теперь она его жена во всех смыслах слова.
И ее ребенок в безопасности.
Саманта прикрыла глаза, сосредоточившись на телесных ощущениях… и вдруг ощутила нечто странное. Внутри себя. Там, где все еще оставалась его плоть. Что это? Снова твердый, горячий и пульсирующий? Снова готов к бою?
Пять вдохов, всего каких-то пять вдохов и выдохов потребовалось ему, чтобы восстановить силы!
Глубокое низкое урчание – звук мужского удовлетворения – вырвалось из его груди, прежде чем он, сплетая ее пальцы со своими, снова начал двигаться.
Саманта распахнула глаза – и ахнула. Хотя она уже много раз видела перед собой лицо Гэвина, это зрелище снова и снова заставало ее врасплох, и каждый раз она заново поражалась его красоте.
Но разве он… Как же он… О боже, до чего же хорошо!
– Это единственное наследие Маккензи, которому я рад, милая, – не без самодовольства пояснил он. – Мы очень быстро восстанавливаемся.
«Господи Иисусе!» Саманта вновь прикрыла глаза. Каждое мягкое и плавное движение внутри наполняло ее неведомыми прежде ощущениями. Она полностью сосредоточилась на том, чтобы раздвинуть ноги еще шире, вобрать его в себя еще глубже – как можно глубже.
А он все растягивал ее и наполнял ритмичными, почти безжалостно медленными движениями. На лице же его зеленым огнем горели глаза.
Спиной, бедрами, ягодицами – всем телом Саманта раз за разом подавалась вперед, навстречу тому удовольствию, что растекалось по телу и воспламеняло, грозя обратить ее всю целиком в жидкое пламя. Из груди ее вырывались тихие стоны, то и дело переходившие в всхлипывания – и напрасно Саманта пыталась их удержать.
Но что же это такое? Ведь она много раз бывала с мужчиной, однако… Да, бывала, но не так. И не с таким мужчиной. О таком наслаждении она даже не подозревала.
То, что происходило сейчас… Глубина этих ощущений поражала и даже отчасти ужасала.
Тут ровное дыхание мужа ускорилось, а затем стало шумным.
– Боже! – выдохнул он. – Какая же ты красавица… слишком хорошо… слишком глубоко… слишком…
С этим она могла только согласиться.
На сей раз кульминация не стала для нее неожиданной – как тогда, в ванне. Она нарастала медленными волнами, вздымалась выше и выше, а сама Саманта как будто стояла на берегу моря, смотрела на эти волны и ждала, когда они захлестнут ее и смоют в океан. А потом это случилось – и она сама бросилась в море, став добровольной жертвой этой необоримой силы. Тело ее выгибалось навстречу мужу, а он, вонзаясь в нее снова и снова, дарил ей невозможное и немыслимое.
Где-то посреди этой бури блаженства она смутно осознала, что из груди его вдруг вырвался низкий хриплый стон, а затем все тело содрогнулось, и почти в тот же миг она услышала свой собственный восторженный крик, после чего оба замерли в изнеможении.
Как долго пролежали они так, сплетаясь в объятиях, она не знала; наслаждение повергло ее в счастливую полудрему и заставило забыть о времени. Наконец он поднялся, взял полотенце, намочил его в ванне и вернулся, чтобы обтереть ее и себя.