— Черт возьми, она может не захотеть вернуться к тебе.
— Я обязан дать ей еще один шанс, — сказал он. — В этом есть и моя вина. Я слишком глупо вел себя с Пруденс. Я не должен был позволять ей вести себя так, словно я в чем-то виноват. Я попрошу у нее прощения и предложу начать все с начала.
Роза не могла понять, почему, но ей не понравилось, как он это произнес.
— Ты говоришь, что решил простить ее?
— Конечно.
— Пожалуйста, Эдвард, не делай… — Она замолчала.
— Не делать — что? — раздраженно спросил он.
Роза ответила:
— Пожалуйста, не прощай ее слишком сурово.
Глава десятая
Отец Тристана купил ему небольшой домик в Оксфорде в районе, известном под названием Иерихон. Парадная дверь была выкрашена в ярко-красный цвет. В наружных ящиках росли пыльные вечнозеленые растения. Во всем ощущался веселый дух отнюдь не бедного студенчества.
Эдвард стоял на другой стороне улицы и смотрел на парадный фасад. Он никак не мог связать этот дом с Руфой и вдруг почувствовал страшную тоску по ней. Он проклинал себя за то, что еще в те годы, когда он ушел из армии, не осмелился признаться ей, как страстно ее любит. Он так и не смог объяснить ей, как страстно любит ее сейчас. А все из-за дурацкого чувства вины перед Пруденс и его нелепой гордости. Сейчас, когда от встречи с Руфой его отделяли лишь минуты, он знал, что готов упасть перед ней на колени и молить ее вернуться к нему. Он не видел другого способа вырвать ее из рук ее торжествующего молодого любовника.
Будучи разумным человеком, он не испытывал ненависти к Тристану — ребенку, которого обожала Элис, к этому обаятельному мальчику, незрелому дурачку, который так необдуманно разрушил его брак. По дороге в Оксфорд он уже решил, что нет смысла быть суровым с Тристаном. Он будет вести себя как здравомыслящий человек и постарается побороть ненужные вспышки гнева.
Переходя дорогу, он старался отогнать от себя пренеприятнейшую картину: в объятиях друг друга Тристан и Руфа. Он нажал потускневшую медную кнопку звонка, отодвинув ногой кипу телефонных справочников в целлофановой обертке. Эдвард почувствовал, как бешено бьется его сердце. Даже прячась в окопах от снарядов, он не испытывал такого страха и волнения. Все слова, которые он приготовил, показались ему неуместными.
Внутри дома послышалось какое-то движение. Эдвард весь напрягся и был застигнут врасплох, когда дверь открылась и на пороге показалась круглолицая маленькая девочка лет двенадцати. Ее макушка едва доставала ему до груди. Ее карие глаза смотрели на него серьезно сквозь круглые очки.
— Вам кого?
— Я… Э-э… Тристан дома?
Девочка осторожно проговорила:
— Он вроде дома, а вроде и нет.
— Я его дядя, — сказал Эдвард и добавил: — Он непременно захочет меня увидеть, а позже я не смогу зайти. Я приехал в Оксфорд всего на несколько часов.
— О'кей, — сказала она. — Это другое дело. Проходите.
Эдвард прошел за ней в узкую кухню, окно которой выходило на маленький садик позади дома. В кухне стояла новая дешевая мебель и царил страшный беспорядок. У стены примостился небольшой стол с двумя расшатанными стульями. Эдвард сел на один из них, чтобы занимать меньше места.
— Я — Клайти, — сказала девочка.
— Что?
— Это мое имя. Я Клитемнестра Уильямс. Мой папа преподает античную филологию.
— Я — Эдвард Рекалвер. — Он ждал, скажет ли ей что-то его имя.
Она только спросила:
— Хотите чаю? — Она знала, как следует вести себя со взрослыми. — Есть с мятой и ромашкой. Ну и, конечно, обычный.
Эдвард не смог сдержать улыбку.
— Обычного, пожалуйста. Откуда ты знаешь Тристана?
— Я здесь живу. — Она взяла две чашки с сушки посуды и слегка ополоснула их под краном. — Я его квартирантка.
Он подумал, что она, вероятно, старше, чем кажется.
— А в каком колледже ты учишься?
— В Сомервиле. Я учусь на филологическом факультете, как и Тристан.
«А она ведь знает, о чем я собираюсь ее спросить», — мрачно подумал Эдвард. Он не знал только, как ему потребовать встречи с Тристаном и Руфой.
Она спросила:
— Вам с молоком?
— Да, пожалуйста.
Клайти подошла к холодильнику, увешанному магнитами, фотографиями и небрежно написанными записками. На внутренней дверце стояло несколько картонных коробок молока, на некоторых из них уже образовалась желтая творожистая корка. Она понюхала две или три коробки, наконец, выбрала наиболее свежую и закрыла дверцу холодильника. Она готовила чай медленно, словно перед экзаменационной комиссией. Эдвард чувствовал себя глубоким стариком, он был тронут ее свежестью.