В этот миг он услышал звук открываемой в коридоре двери и голос Теи: «Погоди, я зажгу свет, будет видно, куда идти!» И сразу же открылась дверь в комнату.
— Э, да ты дома! А я привела гостя.
Гордвайль начал зачем-то снова снимать пальто, в то время как Tea ввела в комнату Френцля Гейдельбергера. Тот немедленно достал из карманов пальто две бутылки, завернутые в тонкую бумагу цвета молочной пенки, с грохотом поставил их на стол и повернулся к Гордвайлю, застывшему от изумления посреди комнаты:
— Итак, господин доктор, мне очень приятно посетить вас наконец в ваших «пенатах»!
И сразу же, словно извиняясь, добавил:
— Госпожа баронесса повстречала меня и пригласила, и я, так сказать, воспользовался моментом.
Он подкрутил усы с многозначительной улыбкой.
— Что ты стоишь как истукан! — выговорила Гордвайлю Tea, снимая верхнюю одежду. — Повесь пальто господина Гейдельбергера! А печка как — горит? Иди же принеси рюмки! И свари кофе!
Гость, который, по всей видимости, уже был слегка навеселе, опустился на стул подле стола и, улыбаясь, одобрил Тею:
— Госпожа баронесса права. Нам хочется немножко промочить горло. У нас тут неплохая штука есть, хе-хе!
Гордвайль машинально достал большие стаканы из шкафчика под умывальником и поставил на стол. Он жалел, что не ушел раньше. А теперь было уже поздно, возможность упущена.
Гость заметил:
— Давненько мы с вами не виделись, господин доктор. Друзей забываете, а? А Густл так вообще целыми днями о вас спрашивает!
— Занят я… — неохотно пробурчал Гордвайль.
— Все равно! Я всегда говорю: друг есть друг! И никаких отговорок!
Tea разворачивала на столе принесенные ею свертки, появились: банка сардин, маринованные огурчики, колбаса и булочки.
— Принеси-ка штопор! — приказала она мужу.
— Не нужно! — вмешался Гейдельбергер. — У меня перочинный нож со штопором.
Он стал откупоривать обе бутылки: одну с трехзвездочным коньяком, другую с выдержанным белым бордо, на этикетке которой значился год урожая — 1905-й. Френцль указал на нее Гордвайлю с триумфом:
— Видите, двадцать лет выдержки! Должно быть превосходным!
Tea разлила коньяк, налила и мужу.
— Да пей ты, идиот! — обругала она его, когда он попытался отказаться под тем предлогом, что не очень хорошо себя чувствует.
Он был вынужден сделать глоток, коньяк показался ему чем-то вроде горького лекарства, и поставил стакан. Причем сделал это стоя, как если бы хотел показать, что у него нет ни минуты свободного времени. Tea и Гейдельбергер сразу же выпили по полстакана.
— Неплохо! — проговорила Tea, закусив кусочком колбасы.
И мужу:
— А кофе где?! Сейчас же иди и свари кофе! Да клади больше, чтоб покрепче был!
Гордвайль повиновался. Спустя несколько минут вернулся из кухни, неся чайник, и поставил его на стол. Присел в сторонке, на диване. Но жена не оставляла его в покое.
— Садись здесь! С нами! И пей! — повела она подбородком в сторону его стакана.
— Я п-потом допью! — начал заикаться Гордвайль.
— Вы уж не брезгуйте нами, господин Гордвайль! — сказал Гейдельбергер. — Жаль, Густл не пришла. Если б она знала, на четвереньках сюда бы приползла. Тогда было бы две полные пары! Она очень уважает вас, господин доктор, ха-ха!
— А что Лоти? — вдруг повернулась Tea к мужу, намазывая масло на булочку. — Вообще во всем этом смысла не нашла или что? Может, несчастная любовь, а?
Кровь мгновенно ударила Гордвайлю в голову. Тихо, но грозно он проговорил:
— Оставь ее в покое. Она не имеет к этому никакого отношения.
— Отчего же, радость моя? Если она такая дуреха, так ей и надо! Дураку да по заслугам! Что ты глаза-то вытаращил, как телок, будто я человеконенавистница какая! Можешь последовать за ней, если хочешь! Мир ничуть не будет хуже без тебя, как не стал хуже без нее! А уж если ей все равно, то мне и подавно!