Искренне надеюсь, что ты одумаешься и посетишь столь тщательно организованное мероприятие в честь помолвки твоей лучшей подруги.
Её светлость София рэи’Бри.
5 января 1508 год со дня изгнания Лауры
София рэи’Бри шлет привет его светлости
Августу рэи’Паильё
(доставить в столичную резиденцию)
Мне льстит ваш интерес к моей судьбе. Я искренне благодарна вам за понимание в отношении моей нерешительности при написании первого письма. Возможно, илле Камалия была недостаточно честна с вами относительно моих истинных чувств, её поступок не заслуживает уважения, но вызван вполне определенными обстоятельствами – вы являетесь человеком, сумевшим вызвать в ней сильную привязанность, что по-настоящему редкое достижение. Мне понятная ваша неуверенность в её искренности, хотя, уверяю, нет оснований не доверять женщине, впервые сумевшей влюбиться, когда предметом её влюбленности являетесь вы сам.
Ревность – единственная причина, способная побудить её святейшество на подобное, как вы выразились, вероломство. Спешу заверить, наши с ней отношения не пострадают от вашей откровенности, ибо мне понятно даже больше, чем я смею вам поведать. Прошу лишь быть снисходительнее к поведению Камалии, коль скоро ваш с ней возможный союз до сих пор был делом решенным.
В действительности я вовсе не ищу вашего внимания теперь, как не искала прежде, мои намерения относительно Луиса из семьи вэн’Дор вполне определены и едва ли подлежат пересмотру. Камалия напрасно ищет в моих мотивах нечто, связанное с вами. Надеюсь, моя позиция в этом деле ясна. Верю, что недоразумение как-нибудь разрешится, и я увижу вас с её святейшеством на приеме в честь моей помолвки.
Ваш друг София рэи’Бри.
Лайна постаралась на славу: комнаты в столичном доме семейства рэи’Бри произвели впечатление даже на тех, кто не раз бывал в царском Дворце на приемах куда более значимых для государства, нежели объявление о помолвке одной из дочерей его светлости. София стояла наверху парадной лестницы, у самого её края, скрытая от гостей большой лепной вазой, заполненной живыми цветами. Её хрупкая фигурка, заключенная в отборные шелка и нежнейшее кружево, казалась средоточием всего самого светлого и невинного, что только можно допустить к упоминанию относительно живого существа. Волны светлых волос, собранные в причудливую прическу, так настойчиво напоминающую корону, делали Софию чуть более земной, а легкий румянец на мраморной коже добавлял образу той живости, которой так не хватает всякому совершенству.
Девушка ждала своего выхода, тайно разглядывая всё прибывающих и пребывающих гостей. Руфус и Лайна казались не только гостеприимными, но и предельно довольными жизнью хозяевами и родителями. Обычно болезненно бледное и осунувшееся лицо её светлости сияло, сделавшись почти таким же прелестным, как в годы юности. Его светлость мог бы служить идеальным примером гордого отца – статного и влиятельного мужчины, чья дочь нашла, наконец, свое счастье и, пусть не идеальную, но вполне достойную партию. Слегка располневшая Глория под руку с супругом так же выражали гостям глубокую признательность за визит. Старшая из дочерей Руфуса своей прелестью затмевала не только мать и обоих мужчин, но и всех присутствующих дам. В её лице было что-то, что делало её олицетворением высшей добродетели и истиной женственности. Алихан рэи’Бри держался чуть в стороне от старших, выражая приветствие короткими кивками, но с одному лишь ему присущим презрительным достоинством. Никто не жаждал его внимания, но никому, так же, не приходило в голову проигнорировать тихого молчаливого юношу, несущего в себе с виду невинную, но, если приглядеться, вполне недетскую силу.
София следила за спинами, лицами и полуоборотами гостей с затаенной тоской. Стоять в укрытии и наблюдать за происходящим было так же томительно и грустно, как смотреть на дверь родительского дома, о котором вспоминаешь с любовью, но в который давно не вхож. Все гости казались девушке чужими, все лица слишком пресными или, напротив, чересчур возбужденными, от платьев светлостей и святейшеств рябило в глазах, мужчины всех возрастов пугали одним лишь своим присутствием. И нигде, нигде не было ни одного человека, способного вызвать хотя бы легкую улыбку или нотку приязни.