Нет, не оставят. Ее выдадут замуж. Кого ей подобрали? Того, чьей супруге уготована такая же участь, как у меня?
Нил. Что, если все это хитроумный план Нила? Избавиться от Джоанны и жениться на Элис? К горлу подступает тошнота. Плита опускается.
Что-то шумит. От судорожного дыхания стекло надо мной запотевает, и я ничего не вижу.
Женский голос начинает отсчет:
– Четыре, три, два, один.
Меня поднимают. Я стою на деревянных брусках внутри прозрачных плит – руки привязаны, ноги слегка разведены в стороны. Передо мной белая стена. Я будто зажатый предметными стеклами микроб, которого сейчас будут изучать под микроскопом.
Пол сотрясается – конструкция на колесиках. Я зажмуриваюсь и приказываю себе дышать. Когда я открываю глаза, то вижу, что меня вкатили в узкий коридор. Мимо проходят люди, они смотрят на меня голого. Грузовой лифт, мы едем наверх. Не знаю, с нами ли женщина в белом. Похоже, те, кто все это проделал, стоят у меня за спиной.
– Маури? – говорю я. – Куда мы? Что происходит?
– Маури тут нет, – отвечает мужской голос.
Я вспоминаю лицо Элис перед тем, как на меня надели шоры. Вспоминаю ощущение ее ладони на груди и как у меня отобрали это последнее свидетельство ее присутствия. Последние несколько часов полностью перевернули мою жизнь. У меня отняли все.
Хочется плакать, но слез нет. Кричать, но криком ничего не изменишь.
Я задерживаю дыхание, чтобы стекло отпотело. Двери лифта открываются. Мы в большом зале. В Фернли есть только один такой. Столовая.
Шаги затихают, я остаюсь в одиночестве. Передо мной запотевшее стекло.
Я прислушиваюсь, но ничего не слышу. Пытаюсь пошевелиться, но не могу. Еще несколько минут, и я не чувствую ног, потом – рук. Закрываю глаза. От меня остались только мысли, далекие-далекие мысли. Сил сопротивляться больше нет.
И тут я понимаю, что так и задумано: они хотят подавить мою волю, лишить меня надежды.
Сколько прошло времени? Я думаю об Элис, об Оушен-Бич, о нашей свадьбе. Вспоминаю, как Элис пела в гараже с Эриком.
Как же глупо сейчас ревновать! Даже если мне не суждено отсюда выйти, она не сможет быть с Эриком. «Договор» ее не отпустит.
Я жду, не раздадутся ли голоса, да хоть какой-нибудь звук. Музыка, например. Я бы все отдал, чтобы увидеть сейчас Гордона. Или Деклана. Или даже Вивиан. Хоть одно человеческое существо. Кого угодно.
Двери лифта открываются, и на душе становится легче. Сюда идут люди, два или три человека, они разговаривают, потом пол начинает дрожать. Ко мне катится что-то тяжелое. Голоса в коридоре затихают. Снова звякает лифт, и снова что-то катится по коридору.
Такая же глыба из оргстекла.
Внутри нее женская фигура. Брюнетка, среднего телосложения, тоже обнаженная. Лица не видно сквозь запотевшее стекло. Ее ставят наискосок от меня. Шаги снова удаляются, голоса смолкают. Снова лифт. Голоса. Еще колесница из оргстекла. Я ее не вижу, но слышу.
Теперь нас трое. Чувствуя, что мучители ушли, я набираюсь смелости и тихо спрашиваю:
– Как вы?
Женщина всхлипывает.
Справа от меня раздается мужской голос:
– Что с нами сделают?
– Это все ты! – кричит женщина. – Говорила тебе, попадемся!
Мужчина шикает.
– За что вас? – шепчу я.
Из динамика раздается голос:
– Заключенным запрещено обсуждать между собой свои преступления.
Между нами проходит пожилой мужчина в поварской форме.
– Да уж, крепко вляпались, – бормочет он, глядя на меня.
Через минуту снова звякает лифт. Мимо проезжает еще одна клетка из оргстекла. В ней обнаженная женщина. Я вижу ее спину и спутанные сальные волосы. Она? Охранники поворачивают конструкцию, и теперь женщина стоит лицом ко мне – худая и такая бледная, словно не была на солнце несколько недель. Сначала ее глаз не видно, затем стекло немного отпотевает. Нет, это не Джоанна. Что сделали с Джоанной?
Снова раздаются шаги. На этот раз много. Столовая в мгновение заполняется заключенными в красных робах и надзирателями в серой форме. И я вдруг понимаю, в чем цель всего этого ужасного действа. Нас четверых поставили таким образом, что каждый заключенный вынужден идти к раздаточному столу между нами. Я пытаюсь поймать взгляд женщины напротив, но она зажмурилась, по ее щекам катятся слезы.
Очередь останавливается. Я слышу стук подносов и столовых приборов. Надзиратели покрикивают на людей в очереди. Очередь все удлиняется – народ прибывает. Неужели столько «друзей» нарушили «Кодекс»?
Большинство людей смотрят в пол, стараются не встречаться с нами взглядом – это их первый раз в Фернли, и мы их пугаем. Черноволосый белозубый парень на вид двадцати с чем-то лет, наоборот, злорадно ухмыляется; похоже, его это все забавляет. Другие не обращают внимания – подумаешь, очередной обед в Фернли. Они уже привыкли.