— Это Санька мать таким образом охмуряет, — прошипел с другой стороны Степка.
Я ничего не ответила этим двум недобрым людям и направилась к мангалу, возле которого священнодействовал Санька. Увидев меня, он передал бразды правления Славке Большому и пошел навстречу всей нашей компании.
— Вот и хорошо, что пришли, — обрадовался он. — Теперь все в сборе, давайте садиться за стол, шашлык скоро будет готов. Прошу всех к столу! — крикнул он гостям. — Мишаня, Евгения Львовна, идите сюда, успеете еще наговориться.
Лариска с Мишаней стояли возле качелей и о чем-то оживленно беседовали с четой Коноваловых.
Евгения Львовна, судя по всему, уже простила провинившихся Ивана Петровича и Саньку (это когда те напились вдвоем до положения риз) и сегодня пребывала в отличном расположении духа.
Лариска тоже была в приподнятом настроении. В новых узких брючках и декольтированной кофточке она выглядела просто сногсшибательно, особенно на фоне грушеподобной Евгении Львовны.
Помимо Шурика, Славки, Петро Петровича и их жен, на садовый бал были приглашены наши соседи — генерал Степан Евсеевич с супругой, Валентиной Петровной. Жена генерала по случаю торжества принарядилась в очаровательную белую блузочку с множеством воланов, которые приходили в движение всякий раз, когда мадам Лабудько вздыхала или начинала говорить. От этого она походила на гигантскую белую хризантему. Сам генерал, по-дачному без лампасов и без галстука, блестел в лучах заката свежеобритой головой. Судя по всему, Валентина Петровна стригла сегодня Маклауда, а после пса она обычно той же машинкой бреет под ноль и самого генерала.
Атмосфера в саду была доброжелательной, но непринужденной назвать ее было нельзя. Все вроде бы давно друг друга знали, но встретились вот так за одним столом впервые. А все благодаря Саньке. Есть у него талант общения. Такие душевные качества невозможно в себе воспитать. Это или есть, или нет. С этим нужно родиться. Честно говоря, мне очень не хочется, чтобы Санька оказался тем гадом, который угрохал Маклахена и перевернул вверх дном все в наших с отцом квартирах.
Я уселась за стол рядом с Шуриком и Фирой. Шурик тут же принялся за мной ухаживать, в смысле накладывать на мою тарелку закуски. А рядом со столом появились два молодых человека в белых рубашках и черных бабочках, которые начали разливать гостям напитки. Они вежливо спрашивали, кто что будет пить, и предлагали на выбор ассортимент вин, водку, коньяк или что-нибудь другое. Ай да Санька, ай да сукин сын — всю закуску в ресторане заказал вместе с официантами. Шикарно, ничего не скажешь.
Первый тост подняли, естественно, за нового дачника — Купатова Александра Ивановича. Мужчины пили «Русский стандарт», мы с Лариской оттягивались «Киндзмараули», а Фира оригинальничал с «кровавой Мэри».
Через полчаса возлияний атмосфера за столом стала заметно теплее и демократичнее. Гости наперебой произносили тосты и панегирики во славу нового замечательного соседа, то есть Саньки. Желали ему успехов во всем, и в личной жизни в частности, намекали, что пора бы обзавестись семьей. Пили за то, чтобы дом стоял сто лет и ничего бы ему не сделалось и чтобы воры его участок обходили стороной.
— Ага, — подал голос Мишаня, — его дачу, значит, чтобы стороной обходили, а ко мне и Самсоновым пусть лезут. Ну уж нет, пусть будет все по справедливости: раз ко всем, так и к нему.
— Ты что несешь-то? — толкнула Лариска мужа в бок. — Это же все-таки тост.
— Нет, ну, действительно, — не унимался Мишаня, — посудите сами... За что мне, например, такие проблемы или вот Викентию Павловичу? Правильно я говорю, Марьяша?
Я сидела, что называется, набравши в рот воды, и в дискуссию вступать не собиралась. Однако подвыпившая компания захотела узнать подробности всех наших злоключений. А тут еще Степан Евсеевич подлил масла в огонь.
— А кстати, — сказал он, обращаясь к Димке и мальчишкам, — зачем это вы, молодые люди, лазили ночью ко мне в сад?
— Вот это фокус, — засмеялся Славка Большой. — Ну-ка, рассказывайте.
Как всегда в сложных ситуациях, на авансцену выступил отец.
— Дело в том, — начал он, — что в последнее время к нашей даче или к нам самим, пока еще неясно, проявляется какой-то, мягко говоря, повышенный интерес. Сначала кто-то проник в дом и покалечил моего друга, американского ученого, профессора Маклахена, затем ночью кто-то подслушивал под окнами наши разговоры, а когда мы лазутчика заметили, он перелез через ваш, Степан Евсеевич, забор и скрылся, а третьего дня нам прокололи колеса у всех трех машин. Вот, собственно, и все, что я могу сообщить по интересующему вас вопросу, — закончил отец.