— А ты откуда знаешь? — говорит Антон.
— Ну, у нас тут тоже история одна уже искоторое врсмя тянется, — говорит Надя. — Мы не хотели рассказывать, чтобы никому голову не морочить. У каждого же своих радостей в жизни выше крыши. .
— Что, тоже ограбили? — говорит Марина.
— Нет, — говорит Надя, — хуже. К Катьке прицепились две девчонки какие-то. То ли наркоманки, то ли хулиганки просто. Одна вообще беременная уже. По крайней мере, она так говорит. Короче, они её сначала в школе терроризировали.
— Как? — говорю я, потому что школа эта — та самая, где я теперь работаю.
— Ну, знаешь, — говорит Надя, — Катька же полненькая у нас такая. Вот они её и дразнили. Жирной свиньей называли или ещё там как-нибудь. А потом им очень не нравится, что она с Лероем встречается.
— Почему? — говорю я.
— Ну как почему? — говорит Надя. — Кому же это понравиться может? Я тоже, например, не в восторге от того, что моя единственная дочь с неграми путается, но я же к ней с кулаками не лезу.
— А они что, лезут? — говорю я.
— Да, — говорит Надя. — А недавно, когда Катя одна дома была, прямо в дверь к нам позвонили — вроде отношения выяснять звали. Она на крыльцо вышла, чтобы сказать, что никуда с ними не пойдёт, а они её оттолкнули и ворвались в дом. Набезобразничали там, кухню кетчупом залили, солью засыпали. Дверь в Катькину спальню ногой прошибли — теперь дыра в ней. Тут ведь знаете как — даже в хороших домах всё фанерное. Ткнёшь один раз — и всё развалится.
— Украли что-нибудь? — говорит Антон.
— Да мелочь всякую, — говорит Надя. — Духи Катькины и дневник.
— Какой дневник? — говорю я. — Тут в школе дневников нет.
— Нет, личный, — говорит Надя. — Тот, в который она всё про свою личную жизнь записывает и на ключ от всех запирает. Это для неё, конечно, большая потеря. Да, и ещё, пока она за ними по всему дому гонялась, ногой где-то так ударилась, что большой палец себе сломала. Теперь в гипсе ходит.
— Да, я видел, — говорю я. — Но когда я спросил её, опа сказала, что на съемках новой серии «Mission: Impossible» была, и Том Круз ей там ногу отдавил. Так она же вроде на него в суд подавать собиралась?
— Это я её научила так всем в школе говорить, — говорит Надя. — Чтобы не приставали. Короче, когда это случилось всё, я в «Эдеме» была. Там аврал очередной произошёл, и Вадик просил меня помочь. Катя позвонила мне, голос дрожит, странный какой-то. Я сразу же почувствовала, что с ней что-то не так. У нас ведь потрясающе доверительные отношения, и она знает, что мне всё, что угодно, рассказать можно. Я всё пойму. Кроме лжи. Поэтому она и не врёт мне никогда. А тут что-то крутить начала, темнить. Ну, я бросила всё, взяла машину, помчалась домой. К моему приезду девчонок этих уже и след простыл, а Катя — от страха, что ли, — минимальный порядок навела. Вещи разбросанные по местам рассовала, кетчуп с кухонного стола вытерла. И говорит мне: «Ты только в полицию не звони. И папе ничего не рассказывай».
— Почему это? — говорю я.
— Сказала, что они пригрозили ей, — говорит Надя. — Особенно та, которая беременная. «Если, — говорит, — я окажусь в тюрьме и у меня отнимут моего ребенка, тебе не жить». Представляете?
— Ну и что ты сделала? — спрашивает Марина.
— Сначала вместе с Катькой в «Эдем» поехала, — говорит Надя. — По дороге, в машине, она хоть успокоилась немножко, рассказала мне всё. Вернее, я из неё по кусочкам маленьким вытягивала, но в итоге полная картина получилась. Потом Вадим её в больницу повёз. Они там три с половийой часа в приемном просидели, но это уже вообще отдельная история. Для другого фильма ужасов. В конце концов ей там гипс наложили, а Вадим пока с дежурным полицейским поговорил. Время уже позднее было, и не хотелось на ночь глядя ещё и в полицию ехать, но полицейский этот сказал, что обязательно в тот же день надо протокол составить. Иначе потом вообще никто этим заниматься не будет. Закурить дайте кто-нибудь.
— У нас вообще-то в доме не курят, — говорит Антон, но я, не обращая на его слова ни малейшего внимания, протягиваю Наде пачку «Кэмела».
— Ой, крепкие какие! — говорит Надя. — Ну ладно, может, так даже лучше. А то я что-то разволновалась. Опять вспомнила всё сейчас, и вот вам пожалуйста.
— И что дальше было? — спрашиваю я, после того как Надя закуривает.
— Ничего хорошего, — говорит Надя. — В отделении полицейском мордовороты сидят такие, что к ним и подступиться страшно. Сначала вообще разговаривать с нами не хотели — надеялись, что мы потопчемся-потопчемся и свалим. А потом, когда я сказала, что вещи кое-какие пропали, они поняли, что дело по-любому заводить придётся. Повздыхали тяжело так, что мне чуть ли не жалко их стало, но деваться-то некуда. «Езжайте, — говорят, — домой и вызывайте 911». — «Но мы же уже здесь», — говорим мы. Нет, оказывается, надо, чтобы полиция обязательно на место преступления прибыла. Ладно, надо так надо. Поехали мы домой. Вызвали 911. Через полчаса подъезжает машина. Из неё вылезают ещё четыре пантагрюэля — где их только берут таких, не знаю, может, на заказ NYPD[18] рожают и выращивают потом в инкубаторах. Ну, вопросов, естественно, тьма-тьмущая. Что да как, да почему сразу не позвонили? Двое из них с Катей на кухню ушли, и я только обрывки их разговора слышала, но и но ним понятно было, что они ей там самый настоящий перскрёстный допрос устроили. Bсё её сбить пытались, запутать. Не знаю, удалось не удалось, по вышла она оттуда вся красная и вообще уже не в себе. За это время ещё одна машина подтянулась. Уже шесть человек по нашему дому ходят, всё разглядывают, ощупывают, обшюхивают. «Хорошо, — говорят, — вы, русские, живёте. Как в музее». А у нас же, вы знаете, ничего особенно нет. Я слежу, конечно, чтобы уютно было и красиво. Кое-что в антикварных магазинах на севере штата покунаю время от времени. А они трогают каждую вещь и въедливо так спрашивают: «Это что, настоящее? А это? И это что, тоже?» А ничего особенного правда нет. Ну, вы же были у нас — сами видели.