Так оно и продолжалось, пока практически всех индейцев ие выжили в пустыню, где их остатки и добили уже во второй половине XIX века. По подсчетам современных историков, а это тот же Зинн, Антон Баумгартен и многие другие, до появления в Америке белых к северу от Мексики проживало более 15 миллионов человек. Сегодня индейцев осталось около миллиона. Причем в начале ХХ века их было всего 200 тысяч. Это когда они уже не опасны стали, им позволили размножаться и льготы всякие предоставлять начали. А раньше за людей не считали и истребляли, как скот. Вот такая грустная арифметика. Что тут ещё говорить? Неужели ещё что-то неясно?
— Нет, наоборот, всё ясно и понятно, — говорит Игорь. — Как всегда и бывает в жизни, сильные выигрывают и получают всё, что хотели, а слабые проигрывают и лишаются всего, что у них было. Больше же всего страдают доверчивые дураки. Впрочем, так им и надо. Нечего лохами быть. Если тебя накололи один раз, выводы соответствующие делать надо, а не уши развепгивать.
— Подожди, — говорю я. — То есть ты, Илюш, что хочешь сказать? Что нечего нам День благодарения отмечать, что ли? А зачем ты тогда в гости нас позвал?
— Ну как же? — говорит Илья. — Каждому из нас есть за что быть благодарными судьбе или Богу — это уж кто во что верит. Но связывать это с традициями европейских переселенцев, по-моему, глупо. И нечестно по отношению к индейцам, которых попросту уничтожили в ходе самого настоящего геноцида, унесшего как минимум 70 миллионов жизней и потому не имеющего аналогов в мировой истории.
— А по-моему, нечестно людям праздник портить, — говорю я. — При чем тут я? Я никого не убивал, не мучил. Скальпы ни с кого не снимал. Одеяла, зараженные оспой, никому не раздавал. Я приехал сюда по абсолютно законному статусу беженца.
— Ну хорошо, — говорит Илья. — Давайте тогда, чтобы не ссориться, будем считать, что мы в этот день благодарим друг друга. Просто за то, что мы такие хорошие, и за то, что мы есть на свете.
— Ладно, — соглашаюсь я. — Давайте.
Сама по себе Илюшипа идея мне нравится, по настроение у меня уже всё равно нe то, и даже индейка, приготовленная Ниной, кажется не такой вкуспой, как раньше. Короче говоря, любимый праздник испорчен окончательно и бесповоротно.
— Дашенька, — говорит Розалия Францевна. — Дашенька, открой, пожалуйста. Мне с тобой поговорить надо.
— Сейчас! — кричит из-за запертой двери Даша. — Минуточку.
Она ещё раз смотрит на себя в зеркало, в котором отражается красивая девушка с высокой, старомодной прической, но обнаженная по пояс, в черных чулках, пристегнутых к поясу, и в туфлях на высоченном каблуке. — Какая же ты всё-таки шлюха, — говорит Даша зеркалу и, набросив халатик, идет открывать бабушке.
Розалия Францевна входит в комнату и, оглядев её всю критическим взором, опускается в стоящее около письменного стола кресло.
— На бал собралась? — говорит она, показывая глазами на Дашины туфли.
— Просто примерила, — говорит Даша. — Сейчас тапочки надену.
— Подожди, — говорит Розалия Францевна. — Сядь-ка сюда. У меня правда серьёзный разговор к тебе.
Даша садится на кровать, застегивая попутно халатик на всё пуговицы, чтобы он случайно не распахнулся.
— О чём? — говорит она.
— О нём, — говорит Розалия Францевна.
— О ком, бабушка? — говорит Даша.
— Ты сама знаешь, Дашенька, — говорит Розалия Францевна.
— Так что теперь говорить-то? — говорит Даша. — Сколько уже говорили. Мы в результате здесь, а он — там. О чём говорить-то?
— Ты уверена, что он там? — говорит Розалия Францевна.
— Естественно, — говорит Даша. — Откуда ему здесь взяться? Кто его сюда с судимостью пустит? Вы же не напрасно все так постарались тогда.
— Мы для тебя старались, — говорит Розалия Францевна. — И ты же сама сказала, что он тебя изнасиловать пытался.
— Бабушка, — говорит Даша. — Мне пятнадцать лет было. Что я ещё могла вам сказать?
— Ну, в общем, статья эта не очень серьёзная, — говорит Розалия Францевна. — Только попытка. Да и в России сегодняшней любые пятна в биографии подправить можно. Если нужных людей знать или денег иметь достаточно. Раньше не так всё было. Когда за порядком следили.