— Это знаете кто написал? — говорит Юрий Андреевич и, увидев наши недоуменные лица, сразу же сообщает: — Михаил Исаковский. Великий поэт был. Правда, тогда много таких было.
— Великих поэтов? — говорю я.
— Великих людей, — говорит Юрий Андреевич. — До войны тоже песни хорошие пели, конечно. Весёлые. Я мальчишкой ещё совсем бегал, но на всю жизнь запомнил. A с войной переменилось всё. Вот Шульженко, помните?
Он опять меняет диск на проигрывателе, и мы слышим:
«Помню, как в памятный вечер падал платочек твой с плеч, как провожала и обещала синий платочек сберечь. И пусть со мной нет сегодня любимой, родной, знаю, с любовью ты к изголовью прячешь платок голубой. Письма твои получая, слышу я голос живой. И между строчек синий платочек снова встаёт предо мной. И часто в бой провожает меня облик твой, чувствую, рядом с любящим взглядом ты постоянно со мной. Сколько заветных платочков носим в шинелях с собой! Нежные речи, девичьи плечи помним в страде боевой. За них, родных, желанных, любимых таких, строчит пулемётчик за синий платочек, что был на плечах дорогих!»
— Это уже второй варнант, — говорит Юрий Андресвич. — На слова Максимова. А вот Бернес.
«В далёкий край товарищ улетает. Родные ветры вслед за ним летят. Любимый город в синей дымке тает, знакомый дом, зелёный сад и нежный взгляд. Пройдёт товарищ всё бои и войны, не зная сна, не зная тишины. Любимый город может спать спокойно, и видеть сны, и зеленеть среди весны. Когда ж домой товарищ мой вернётся, за ним родные ветры прилетят, любимый город другу улыбнётся: знакомый дом, зелёный сад, весёлый взгляд».
— Можно подумать, что одни только лирические песни тогда были, — говорю я.
— Нет, конечно, — говорит Юрий Андреевич. — Хотите что-нибудь другое послушать?
— Нам вообще-то пора уже, — говорю я и смотрю на часы.
— Подожди, — говорит Татьяна. — Успеем.
Илья тоже делает мне такой знак рукой, что я вынужден смириться.
— Самая великая песня, — говорит Юрий Андреевич. — её и песней-то называть какхто неловко.
Он вынимает с полки ещё один диск и вставляет его в проигрыватель.
«Вставай, страна огромная, — начинает петь мощный, как несокрушимая скала, хор. — Вставай на смертный бой. С фашистской силой тёмною, с проклятою ордой! Пусть ярость благородная вскипает, как волна. Идёт война пародная, Священная война!»
Этот припев повторяется два раза, а потом:
«Дадим отпор душителям всех пламенных идей, насильникам, грабителям, мучителям людей! Пусть ярость благородная вскипает, как волна. Идёт война народная, Священная война! Гнилой фашистской нечисти загоним пулю в лоб. Отродью человечества сколотим крепкий гроб! Пусть ярость благородная вскипает, как волна. Идёт война народная, Священная война!
Это опять два раза повторяется, а Илья говорит:
— Прямо мороз по коже.
— Да, — говорит Юрий Андреевич, — как будто вчера всё это было. Это вообще диск потрясающий. Тут практически все лучшие песни о войне собраны. Можно прямо подряд всё слушать. Ничего недостойного нет. Вот сейчас будет — из самых любимых моих.
«У прибрежных лоз, у высоких круч и любили мы, и росли, — поет тот же хор. — Ой, Днепро, Днепро, ты широк, могуч, над тобой летят журавли. Ты увидел бой, Днепр, отец-река… Мы в атаку шли под горой. Кто погиб за Днепр, будет жить века, коль сражался он, как герой. Враг напал на нас, мы с Днепра ушли… Смертный бой гремел, как гроза. Ой, Днепро, Днепро, ты течешь вдали, и волна твоя, как слеза. Из твоих стремнин ворог воду пьет… Захлебнётся он той водой! Славный час настал, мы идем вперёд и увидимся вновь с тобой. Кровь фашистских псов пусть рекой течёт, враг Советский край не возьмёт! Как весенний Днепр, всех врагов сметёт наша армия, наш народ».
— Давайте выпьем ещё, — говорит Юрий Андреевич. — У меня брат там погиб. На год всего старше меня был.