Последние слова мы опять поём всё вместе, а Дима Илюнин говорит:
— Эту песню даже я знаю. её Чиж записал.
— Какой ещё Чиж? — говорит Юрий Андреевич.
— Рок-певец такой есть, — говорит Дима. — Сейчас вообще многие старые песни записывать стали. Егор Летов даже целый диск сделал.
А на пластипке опять начинается что-то невероятно суровое и значительное.
«Шумел сурово брянский лес; — медленно поет хор. — Спускались синие туманы, и сосны слышали окрест, как шли… как шли на битву партизаны. Тропою тайной меж берёз спешили дебрями густыми, и каждый за плечами нёс винто… винтовку с пулями литыми. И грозной ночью нa врагов, на штаб фашистский налетели, и пули звонко меж стволов в дубра… в дубравах брянских засвистели. В лесах врагам спасенья нет. Летят советские гранаты, и командир кричит им вслед: «Громи, громи захватчиков, ребята!» Шумел сурово брянский лес. Спускались синие тyманы, и сосны слышали окрест, как шли… как шли с победой партизаны».
— Потрясающе, — говорю я. — Я ведь тоже всё это слышал в детстве когда-то, но забыл давно.
— Ну вот, — говорит Татьяна. — А ты: «Пойдем, пойдем…»
— Сейчас опять лирическая будет, — говорит Юрий Андреевич. — Одна из лучших.
«Я уходил тогда в поход, — поёт высокий мужской голос, — в далекие края. Платком взмахнула у ворот моя любимая. Второй стрелковый храбрый взвод теперь моя семья. Привет-поклон тебе он шлёт, моя любимая. Чтоб дни мои быстрей неслись в походах и боях, издалека мне улыбнись, моя любимая. В кармане маленьком моём есть карточка твоя. Так, значит, мы всегда вдвоём, моя любимая…»
— Ладно, — говорю я, окончательно покорённый. — За такие песни и остаться можно.
— Вот и прекрасно, — говорит Юрий Андреевич. — Вместе Новый год встретим.
— Ну, тогда давайте выпьем ещё, — говорю я.
— Давайте, — говорит Юрий Андреевич. — Сейчас и песня подходящая будет. «Наш тост» называется. Может быть, вас это удивит, но её Арсений Тарковский написал.
— Почему удивит? — говорю я.
— Послушайте, — говорит Юрий Андреевич. — Это уже под конец войны было. Когда переломилось всё. Когда raдов этих гнали уже.
— «Если на Родине с нами встречаются, — начинает хор, — несколько старых друзей, всё, что нам дорого, припоминается, песня звучит веселей. Ну-ка, товарищи, грянем застольную! Выше стаканы с вином, выпьем за Родину нашу привольную! Выпьем и снова нальём».
Я уже готовлюсь подпевать повтору припева, но вместо него звучит только проигрыш. Мелодия повторяется, а слов нет.
«Выпьем за русскую удаль кипучую, — начинается второй куплет, — за богатырский народ! Выпьем за армию нашу могучую, выпьем за доблестный флот!»
— Наливайте, — говорит Юрий Андресвич Илье, и тот послушно разливает остатки водки по рюмкам. В это время начинается последний куплет:
«Встанем, товарищи, выпьем за гвардию, равной ей в мужестве нет. Тост наш за Сталина! Тост наш за Партию! Тост наш за знамя побед!»
На этот раз припев повторяется уже со словами, и мы все, невольно поднявитись с наших мест, поём его хором:
— Тост наш за Сталина! Тост наш за Партию! Тост наш за знамя побед!
— Где оно теперь, это знамя? — говорю я. — И где они, эти победы?
— Там же, где и были, — говорит Юрий Андреевич. — Никуда не делись и деться не могут. Что бы ни говорили сейчас о них, что бы ни писали, всё равно побед этих никому уже отменить не удастся. Вот ещё Исаковского послушайте. Самая трагичная у него.
«Враги сожгли родную хату, — начинается новая песня, — сгубили всю его семью. Куда ж теперь идти солдату, кому нести печаль свою? Пошёл солдат в глубоком горе на перекресток двух дорог, нашел солдат в широком поле травой заросший бугорок. Стоит солдат — и словно комья застряли в горле у него. Сказал солдат: «Встречай, Прасковья, героя-мужа своего. Готовь для гостя угощенье, накрой в избе широкий стол, — свой день, свой праздник возвращенья к тебе я праздновать пришёл…» Никто солдату не ответил, никто его не повстречал, и только тёплый летний ветер траву могильную качал. Вздохнул солдат, ремень поправил, раскрыл мешок походный свой, бутылку горькую поставил на серый камень гробовой. «Не осуждай меня, Прасковья, что я пришел к тебе такой: хотел я выпить за здоровье, а должен пить за упокой. Сойдутся вновь друзья, подружки, но не сойтись вовеки нам…» И пил солдат из медной кружки вино с печалью пополам. Он пил — солдат, слуга народа, и с болью в сердце говорил: «Я шел к тебе четыре года, я три державы покорил...» Хмелел солдат, слеза катилась, слеза несбывшихся надежд, и на груди его светилась медаль за город Будапешт».