— Ну что, не замучил я вас военными песнями? — говорит Юрий Андреевич. — Давайте лирику опять послушаем.
Он меняет диск на проигрывателе.
— Опять Исаковский, — говорит он, и нежнейшая мелодия заполняет его крошечную квартиру на Оушен-Парквей.
«Снова замерло всё до рассвета, дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь. Только слышно — на улице где-то одинокая бродит гармонь. То пойдет за поля, за ворота, то обратно вернется опять, словно ищет в потёмках кого-то и не может никак отыскать. Веет с поля ночная прохлада, с яблонь цвет облетает густой… Ты признайся, кого тебе надо, ты скажи, гармонист молодой. Может, радость твоя недалёко, да не знает, её ли ты ждешь… Что ж ты бродишь всю ночь одиноко? Что ж ты девушкам спать не даёшь?»
— А вот сейчас моя самая любимая будет, — говорит Юрий Андреевич. — Из невоенных, конечно. Ничего красивее никогда не слышал.
«До встречи с тобою в час тихий заката, — поет пластинка, — был парень я — просто огонь. Ты только одна, ты одна виновата, что вдруг загрустила гармонь. Весенние ветры умчались куда-то, но ты не спеши, подожди… Ты только одна, ты одна виновата, что так неспокойно в груди. Вдали за рекою гуляют ребята — веселье идет на лугу. Ты только одна, ты одна виновата, что с ними гулять не могу. В колхозном посёлке, большом и богатом, немало хороших девчат. Ты только одна, ты одна виновата, что я до сих пор не женат».
— Грустное это всё что-то, — говорю я. — А до Нового года, между прочим, двадцать минут осталось.
— Сейчас будет весёлое, — говорит Юрий Андреевич. — Вы её все знаете, конечно, но она у меня тут в уникальной записи. С куплетом, который в последнее время никогда не исполнялся уже. Ну, сами услышите сейчас.
Из проигрывателя доносится действительно довольно жизнерадостный марш, и я сразу же узнаю его.
«Я по свету немало хаживал, — поёт высокий женский голос, от которого я чувствую, как у меня буквально замирает сердце, — жил в землянках, в окопах, в тайге, похоронен был дважды заживо, знал разлуку, любил в тоске. Но Москвою привык я гордиться и везде повторяю слова: дорогая моя столица, золотая моя Москва!»
— Дорогая моя столица, золотая моя Москва! — поём мы всё вместе хором.
«Я люблю подмосковные рощи, — продолжает женский голос, — и мосты над твоею рекой. Я люблю твою Красную площадь и кремлёвских курантов бой. В городах и далеких станицах о тебе не умолкнет молва, дорогая моя столица, золотая моя Москва!
В следующем куплете голос меняется, в нём уже звучит что-то совершенно иное.
«Мы запомним суровую осень, скрежет танков и отблеск штыков, и в сердцах будут жить двадцать восемь самых храбрых твоих сынов. И врагу никогда не добиться, чтоб склонилась твоя голова, дорогая моя столица, золотая моя Москва!»
— Дорогая моя столица, золотая моя Москва! — поём мы все.
— Вот этот куплет, который они выбросили, — говорит Юрий Андреевич. — Лужкову бы его сейчас послушать.
«Над Москвою знамёна славы, торжествует победу Haрод. Здравствуй, город Великой державы, где любимый наш Сталин живёт. Будем вечно тобою гордиться, будет жить твоя слава в веках, дорогая моя столица, золотая моя Москва!»
— Дорогая моя столица, золотая моя Москва! — уже не поём, а буквально орём мы.
— Ну, и ещё Исаковского одну, — говорит Юрий Андреевич. — Последнюю.
«Летят перелётные птицы, — поёт проигрыватель, — в осенней дали голубой, летят они в жаркие страны, а я остаюся с тобой. А я остаюся с тобою, родная навеки страна! Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна. Немало я стран перевидел, шагая с винтовкой в руке, и не было горше печали, чем жить от тебя вдалеке. Немало я дум передумал с друзьями в далеком краю, и не было большего долга, чем выполнить волю твою… Летят перелетные птицы ушедшее лето искать. Летят они в жаркие страны, а я не хочу улетать. А я остаюся с тобою, родная моя сторона! Не нужно мне солнце чужое, чужая земля не нужна».
— Да, — говорит Илья. — Сильно сказано. На века.
— Oй! — говорит Нина. — Новый год через три минуты. Что делать будем?
— Извините, шампанского нет, — говорит Юрий Андреевич.
— У нас есть, — говорит Татьяна. — «Советское». Специально берегли. Думали в «Эдеме» выпить. Там ведь тaкого не дают.