— Какая прекрасная ночь! Не хочешь пойти прогуляться?
— Нет, — отвечаю я. — Мне не разрешают выходить на улицу.
— Почему? — спрашивает Бобби.
— Меня здесь очень любят, — говорю я, — и боятся, что я заблужусь и не найду дорогу обратно. Не хотят, чтобы я потерялся.
— Но неужели тебе не надоело сидеть взаперти? — говорит Бобби.
— Философу всё равно, откуда созерцать мир, — говорю я.
— Это серьёзнейшее заблуждение, — говорит Бобби. — Без свободы познать мир невозможно. Ты даже не представляешь, сколько на улице всего интересного. Одни только кошечки молодые чего стоят.
— Я не живу по принципу coito ergo sum, — с достоинством отвечаю я.
— А пища какая разнообразная, — не оценив моего кaламбура, выдающего как знакомство с творчеством Декарта, так и знание древних языков, говорит Бобби. — Одной колбасы двадцать восемь сортов. Не то что эта искусственная гадость из банки, которой тебя наверняка кормят.
— Меня не только из банки кормят, — говорю я. — Стоит лишь муркнуть пару раз или потереться об ноги, как мне сразу же дают все, что я захочу.
— Но это же унизительно, — говорит Бобби. — Клянчить еду недостойно философа.
— Я не клянчу, я просто сообщаю им, что я проголодался, — отвечаю я, но всё же эти слова заставляют меня призадуматься.
— Они же тебя закабалили, — говорит Бобби. — Они лишают тебя информации о мире, ограничивают твою свободу. Но посмотри, какая тонкая на этом окне ceткa. Мы вдвоем раздерём её когтями за пару минут. Давай! Ты же никогда нигде не был. Ведь если ты не видел магазинов и ресторанов на Брайтоне с их роскошными мусорными бачками, в которых столько деликатесов, то считай, что ты вообще в своей жизни не видел ничего.
Есть мне в этот момент совершенно не хочется, поэтому на слова Бобби я ничего не отвечаю.
— И потом, — продолжает он, — они же тебя дискриминируют.
— Ничего подобного, — говорю я. — Они меня очень любят.
— Но они же не позволяют тебе участвовать в принятии решений, касающихся жизни всей семьи. Разве они хотя бы раз спросили твое мнение хоть по одному вопросу?
Про себя я вынужден признать, что Бобби прав, и опять отмалчиваюсь.
— Они скрывают от тебя правду о мире, — продолжает он. — Они оболванивают тебя своей пропагандой, промывают тебе мозги. Ты живешь, как раб в темнице.
— Какой же я раб? — говорю я. — Они нe заставляют меня работать. Просто так и кормят, и гладят, и лечат, если что заболит.
— Это только до тех пор, пока ты им подчиняешься, — говорит Бобби. — Стоит тебе проявить самостоятельность, и против тебя будут применены страшные репрессии. Люди замучили сто миллиардов котов, кошек и даже маленьких котят только за то, что они стремились к свободе.
— Откуда ты это взял? — спрашиваю я. — Откуда такая точная цифра?
— Это всему свободному миру известно, — говорит Бобби. — Но твои хозяева от тебя всё скрывают. Потому что так им легче заставлять тебя подчиняться. Они держат тебя в неволе, на голодном пайке, в то время как свободные коты живут среди полиого изобилия. Ты даже не представляешь себе, сколько на свете есть всего вкусного и разнообразного. Выбравигись из этой тюрьмы, ты сможенть увидеть другие страны, попробовать множество новых блюд, насладиться свободной любовью. Ты ведь. поди, даже не знаешь, что это такое?
О свободной любви я действительно имею довольно смутное представление, и мое молчание Бобби истолковывает как несомненный признак того, что я уже готов за ним последовать.
— Давай, — говорит он. — Смотри, какая тонкая сетка. Я помогу тебе. Это мой долг как твоего брата, который тоже когда-то страдал в неволе, но выбрал свободу. Давай!
С этими словами он начинает драть когтями сетку, которая отделяет меня от пожарной лестницы, и вскоре на этой сетке появляются небольшие дырочки.
— Мир — это арена борьбы добра и зла, — говорит Бобби. — Инь и ян. Мы должны бороться! Решайся! Я помогу тебе. Давай!
Я, впечатленный его познаниями в китайской философии, тоже начинаю драть сетку зубами и когтямн, и совместными усилиями мы проделывабм в ней дыру, достаточно большую для того, чтобы я мог в неё протиснуться. В последнюю минуту я всё-таки останавливаюсь.
— А вдруг они расстроятся из-за того, что я ушел? — спрашиваю я у Бобби. — Вдруг они будут переживать и волноваться?