Но мужик не обращает на мои мольбы ни малейшего внимания.
— Вы не имеете права. Я на вас жаловаться буду, — начинаю угрожать я. — У меня всё документы в порядке. И квитанция из зоомагазина, и сертификат о прививках. Отпустите меня! Я больше так не буду!
Вдруг в глаза мне бьёт яркий свет автомобильных фар.
— Открывай кузов, — говорит мужик кому-то. — Быстрее.
Я начинаю мяукать ещё громче, тщетно надеясь разжалобить моих мучителей, хотя в общем-то мне ясно, что дело это безнадежное. Когда же в распахнувшемся передо мной кузове я вижу ещё несколько котов и кошек, у меня пропадаст последняя надежда.
— Давай, засовывай сго туда, — говорит мужик. — Да побыстрее. Там ещё штук десять таких жс бегает.
Я делаю последнюю попытку вырваться и затихаю. Смиряюсь с ожидающей меня участью и начинаю прощаться со всеми, кого я знал в моей не такой уж долгой жизни. От ужаса я даже мяукать больше не могу. Да и ни к чему это теперь, всё ведь кончено.
— Постойте, — раздается вдруг знакомый мне противный высокий голос. — Куда это вы моего котика тащите?
Лёша, запыхавшись, подбегает к машине и тут же начинает вырывать меня из рук страшного мужика.
— Отдайте немедленно! — кричит он. — Это мой котёнок! Он случайно потерялся.
— Доказательства есть? — спрашивает страшный мужик с нескрываемым раздражением и даже с какой-то злобой в голосе.
— Есть, — говорит Лёша и вынимает из кармана мою фотографию. Ту самую, на которой я цветок нюхаю. Он ee всё время с собой носит, что ли? — Вот доказательство. Отдавайте котёнка.
Лёша несет меня домой на руках и всё приговаривает:
— Мурзик, Мурзик, что же ты такой глупый? Хорошо, что я успел. Представляешь, я просыпаюсь случайно, а тебя нет. Я думал, ты на своем любимом месте спишь — в чулане. Там, где ты на мой единственный выходной костюм линяешь. Посмотрел — нет тебя. На книжной полке — тоже. Зову — ты не откликаешься. Начал тебе корм твой сухой любимый насыпать — ты ведь всегда на этот звук отовсюду приходишь. Сыплю, сыплю, а тебя нет. Ну, тут я и понял, что неладно что-то. А как я тебя на улице нашёл — и не спрашивай. Отцовскос сердце — оно ведь знаешь какое…
Так он бормочет, пока мы нe добираемся до нашей квapтиры. Таня, оказывается, тоже не спит. Она выхватывает меня из Лёшиных рук, прижимает к себе и даже, кажется, целует, хотя никогда раньше не позволяла себе таких вольностей.
— Ты зачем же убежал, глупенький? — говорит она. — Мы тебя что, обидели чем-нибудь? Тебе что, плохо у нас?
Поскольку к этому моменту опасность миновала и я уже полностью успокоился, я только муркаю что-то неопределенное ей в ответ.
— Мы-то думали, ты философ, — говорит Таня, — а ты совсем ещё несмышлёныш.
— Но мы тебя и такого любим, — поспешно заверяет меня Лёша.
— Конечно, любим, — говорит Таня. — Какой есть, такого и любим.
Я не возражаю. Пусть думают что хотят. Пусть считают меня инфантильным, глупеньким несмышлёнышем. Я-то знаю, что на самом деле у меня философский склад ума и неординарные дедуктивные способности. Эмпирика — это всё ерунда. Надо в суть смотреть, в имманентно присущие качества. А имманентно я философ и созерцатель. И в обратном меня никто никогда не убедит.
ДОЛЖКИ И КОРЕШКИ
— Всё на свете от бабок, — говорит Вадим. — Бабасов, бабулек, бабочек драгоценных и ненаглядных. Красных, синих, бордовых, серо-буро-малиновых. В последнее время в основном зелёных. С президентами покойными или с другой какой мертвечиной типа тринадцатиэтажных пирамид и всевидящего ока великого архитектора. От денег, короче говоря, чтобы им всем до последнего юаня и тугрика сгореть и рассеяться пеплом бесследно.
— Не знаю, — говорю я. — По-моему, всё па свете от любви.
— От любви к деньгам, — говорит Алик.
— Любви без денег вообще не бывает, — говорит Вадим. — Ладно, мужики, давайте за Вовку выпьем. Земля ему, как водится, пухом. Сколько бабла этого через его руки прошло, а с собой ни единого центика не взял. Там эта свободно конвертируемая валюта, говорят, не в ходу.
Мы сидим в принадлежащем Вадиму и его жене Наде ресторане «Эдем», какую-то часть которого они год назад продали Зарецким. Место это популярное, но сейчас раннее утро, и ресторан пуст. Кроме нас троих, тут и нет никого. Даже официанты ещё не пришли.
— Много он тебе должен остался? — спрашивает Алик, после того как мы выпиваем, не чокаясь и не закусывая. Четвёртый фужер, до краёв наполненный водкой и покрытый кусочком чёрного хлеба, стоит на столе нетронутый.
— Что значит много? — говорит Вадим. — Для одного сто тысяч — мелочовка, а для другого трюльпик — состояние. Мне Надя говорила, чтобы я ему не давал ничего. Корешам в долг давать — гиблое дело. Попросишь вернуть — обижаются. Не напоминаешь — говорят: дай ещё. Самое неприятное — это когда люди думают, что у тебя бабок немеряно. причём хитро так вопрос ставят. Говорят: ты не знаешь никого, кто мог бы мне тысяч шестьдесят одолжить? Что это значит, спрашивается? Что это за постановка вопроса?