— Поэтому ты и поле назвал инфернальным? — спрашиваю я, чтобы хоть что-то спросить.
— Естественно, — говорит Игорь. — Это область ада, обретающего все большую и большую силу. Ада, материализующегося во плоти из нашей коллективной псиэнергии.
— Потрясающе, — говорит Дима. — Я никогда не мог понять, ночему в мире так много зла и как всё это согласовывается с религиозными догматами о том, что Бог есть Любовь. И мне никто до сих пор не мог этого объяснить.
Некоторое время мы все молчим, а потом Паша говорит:
— A ты не боишься?
— Чего? — говорит Игорь.
— Ну, что поле тебе отомстит, например. Вряд ли оно в восторге от твоих открыгий.
— Не знаю, — говорит Игорь. — Никогда не думал об этом.
— А ты подумай, — говорит Паша. — И не рассказывай об этом никому. Особенно тем, кого это вообще не касается. А то как бы не пожалеть потом.
— Жалеть нечего, — говорит Игорь. — Зная законы, по которым поле функционирует, можно научиться им управлять. Бороться с ним всё равно бессмысленно. Единственное, что остаётся, — это поставить его себе на службу.
— И что тогда? — говорю я.
— А ничего, — говорит Игорь. — Тогда уже больше ничего не надо. Тогда уже всё твоё будет.
— Что, например? — говорю я. — Что тебе, собственно говоря, так сильно нужно?
— Мир во всем мире и всеобщее разоружение, — говорит Игорь. — Что же ещё?
Даша Зарецкая едет в метро и старается не думать о том, как сильно она его ненавидит. Шум и толкотня, скрежет металла, до запредельного уровня децибел усиленные дребезжащимм динамиками голоса объявляющих остановки кондукторов, грохот тормозящих и разгоняющихся вагонов, разношерстная толпа — всё это почему-то вызывает у неё неподдельное чувство ужаса, объяснить которое она не в состоянии даже своему психотерапевту — милой, с большой заинтересованностью выслушивающей её женщине, которую зовут Яна и к которой родители теперь заставляют её ходить два раза в неделю. Теперь — это после того, как в прошлом году она сделала одну большую глупость, чуть было не закончившуюся непоправимой трагедией. Глупость. Конечно, глупость. Не подумала как следует. Тогда, правда, казалось, что другого выхода нет и не будет уже никогда, но всё равно хорошо, что бабушка хватилась своего снотворного и подняла весь дом на ноги. Благодаря этому она и с Грегом познакомилась — он на общественных началах, после работы, вёл семинары в группе психологической поддержки, которые её обязали посещать после того, как выписали из больницы. Ну а русская в этой группе она одна была.
Грег — хороший. Красивый. Надёжный. Любит её. Замуж зовёт. Ему уже двадцать восемь. Он адвокат. Талантливый. Уголовные дела ведёт. Скоро партнёром станет в большой американской фирме.
Глупо всё это было. Страшно глупо. Пришла в себя в белой палате, вся чёрная — руки, ноги, всё тело. Потом объяснили, что это её углём вымазали для детоксификации. Здесь так принято. Глупость. Хотели её в психбольницу отправить. Здесь попытки таким образом свои проблемы решать к психическим заболеваниям приравниваются. Детский сад какой-то. Но всё равно хоропго, что успели. Спасибо им за это.
И вот опять метро, от которого каждый день, по дороге в NYU, где она учится на искусствоведа, и обратно домой Даша старается полностью отгородиться одновременно и книгой какой-нибудь интересной, и плеером с огромными наушниками. Сегодня она читает третий том Вазари и слушает свою любимую Билли Холлидей. Джаз успокаивает, хотя голос у Билли слишком тихий для того, чтобы полностью заглушить грохот иоезда. «Good morning, heartache» , — поёт она, и Даша поднимает глаза, внезапно почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. Стоящий в проходе высокий молодой человек в бейсбольной кепке улыбается ей открытой американской улыбкой. С ней тут часто так пытаются познакомиться. Не пристают грубо и нагло, как когда-то в Москве, а просто улыбаются или вежливо спрашивают, что она делает сегодня вечером. Улыбнуться ему в ответ? Или он неправильно это поймёт?