— Сейчас купать его повезём, — сказал он.
— Кого? — спросил я.
— Росинанта.
В доказательство моей правоты я должен был бы закончить эту главу сообщением о том, какое фиаско потерпел Петрович из-за своей любви к автомобилям. Как, например, от него ушла Алла или как они разбили свой краспый автомобиль вдребезги и при этом чуть не погибли. Для полноты картины могли бы даже и погибнуть или на худой конец оказаться в больнице с тяжелыми травмами. Но на самом деле ничего этого не произошло.
Откуда Петрович взял деньги нa «Мерседес», я не знаю. Он вроде пенсию какую-то получает. Алла — тем более. Живут они душа в душу, больше не ссорятся, из Флориды вернулись загорелые и абсолютно довольные жизнью. В будущем году собираются в Канаду — на озера.
Когда же я заговариваю с Петровичем о нашем московском дворе, о дереве огромном, которое там росло, о его «копейке», серой в яблоках, он довольно резко обрывает меня.
— Дурак ты всё-таки, Лёшка, — говорит он, выныривая из-под капота своего нового Росинанта. — Ничего ты в этой жизни так и не понял. И не поймёшь уже, наверное, никогда. Дурак ты всё-таки полный.
ЭКРАН ГОЛУБОЙ МЕЧТЫ
— Всё зло на свете от телевизора, — говорит Алик и наливает нам по второй. Вернеё, это мне он наливает вторую, а сколько им самим было выпито до того, как пятнадцать минут тому назад он неожиданно возник на пороге моей квартиры, я знать никак не могу. Предположить, судя, например, по некоторым интонациям в голосе, могу, а знать наверняка — никак.
— Прямо-таки всё? — говорю я и рукой показываю Алику, что больше наливать мне пока не надо.
— Абсолютно всё, — подтверждает он, делая вид, что не замечает моего жеста. — Вот смотри…
Водка льется через край здоровенного фужера (Алик всегда считал, что пить её из рюмок безнравственно), но я вижу, что протестовать бесполезно, и молчу. Мой гость наконец останавливается.
— Разве я не знаю, что это гадость? — Он обводит рукой мою кухню, но мне понятно, что он имеет в виду не её, не груду немытой посуды в раковине, не ржавые подтёки на стенах, напоминающие о том дне, когда у соседей сверху прорвало водопроводную трубу, не лампочку без абажура, качающуюся под потолком, как один из пяти предводителей декабристов, которым так завидовал Пушкин, и даже не всю нашу жизнь в целом. — Знаю, что гадость, и всё равно пью. Пью ее, потому что без неё у меня теперь в мозгу сахар не расщепляется и мыслительный процесс отказывается идти, как ему положено. А ещё знаю, что расщепить-то реально нужно всего грамм сто, чтоб приподняло чуть-чуть, и уже достаточно. Но вот ты когда-нибудь видел, чтобы я на ста граммах остановился?
— Нет, никогда, — отвечаю я, и это чистая правда.
— Никто не видел, — говорит Алик и пододвигает мне фужер с водкой, ещё больше расплескивая её по заштопанной скотчем зелёной клеёнке. — Ладно, что-то затянулась у нас эта… рекламная пауза.
Мы пьём не чокаясь и без тостов — Алик подобных глупостей не переносит. Он считает, что это опошляет весь процесс, превращает нормальную мужскую беседу в банальное застолье. Да и за что пить-то? За здоровье? Так его от этого навряд ли прибавится. За удачу? За счастье? За прекрасных дам? За тех, кто в море? Нет, всё-таки в этом отношении Алик прав абсолютно.
— Вот смотри, — говорит он, закусывая куском «одесской» колбасы, которую я вчера купил в «Золотом ключике» на распродаже. — Вот ты сидишь сейчас и злишься, что я к тебе без приглашения вломился, без звонка, что тебе теперь пить со мной надо, разговоры разговаривать. А ведь когда ты телик свой включаешь, ты точно так же впускаешь в свою квартиру всяких людей, которых ты тоже не приглашал и которые, заметь, могут оказаться гораздо менсе приятными собеседниками, чем я.
— Их всегда выключить можно, — говорю я и тянусь за последним куском колбасы.
— Меня ты тоже можешь выключить, причем раз и навсегда. Правда, без меня ты прекрасно обойдёшься, а без них уже вряд лн. Потому что у тебя без них теперь тоже что-то там не расщепляется. Ты так привык, что они тебе все рассказывают, все разжёвывают за тебя — как тебе жить, что думать, какие продукты покупать.