— Ты с ума сошёл, — говорит Максим.
— Если ты свою вину передо мной загладить хочешь, — говорит Илья, — так попроси прощения по-человечески, а не устраивай мне тут балаган этот с цыганщиной по-американски.
— Да забирай ты эту вазу на здоровье. Мне не жалко, — говорит Максим. Получается у него, правда, как-то не очень убедительно.
— А мне и не нужно ничего, — говорит Илья и, широко размахнувшись, швыряет вазу в стоящую у стены стеклянную горку. Осколки летят во все стороны, окончательно разбивая мои надежды на то, что все заботы по устройству жизни Ильи и его семейства в Америке возьмёт на себя ero богатый сводный брат.
Больше всего я люблю ходить по Нью-Йорку с людьми, которые приехали сюда в первый раз. Сам я без ума от нашего города, считаю его самым красивым в мире, и поэтому мне так нравится смотреть, какое впечатление он производит на «новеньких».
На следующий же день после того, как Илья с семейством и прибившийся к ним Игорь чуть-чуть отоспались, я везу их в Манхэттен — показывать мои любимые места. В Нью-Йорке столько достопримечательностей — ничуть не меньше, чем в каком-нибудь Риме или Париже. Надо только знать, где их искать.
Первым делом мы, естественно, отправляемся смотреть на статую Свободы и Бруклинский мост, оттуда — к руинам Всемирного торгового центра, где постоянио толпятся туристы и просто любопытствующие. Потом — через Уолл-стрит и знаменитую биржу — я веду всех в Чайнатаун, то есть в Китайский квартал, раскаленные от июльского солнца мостовые которого уставлены всевозможными лотками и торговыми палатками. Здесь можно купить всё, что угодно, и очень даже недорого. Мы перекусываем в уютной забегаловке, где нам дают по полной плошке риса с овощами и зелёный чай, и идём выше — В Гринвич-Виллидж. Здесь, как всегда, жизнь бурлит и клокочет, заражая энергией всех населяющих этот студенческий и богемный район. Погуляв по «Деревне», как мы её любовно называем в нашей компании, побродив по её таким похожим на европейские улочкам, мы на метро едем нa 34-ю стрит — любоваться «Мэйсисом» и небоскрёбом Эмпайр-Стейт. Забравшись на его смотровую площадку, мы останавливаемся в восхищении — от открывающегося оттуда вида перехватывает дух. Внизу лежит гигантский город, чуть подёрнутый маревом горячего, обжигающего кожу воздуха, а здесь дует приятный ветерок и почти прохладно.
— Добро пожаловать в столицу мира, — говорю я, обводя рукой расстилающееся под нами чудо света.
Мои спутники так потрясены увиденным, что от восхищения просто не находят слов. Мы фотографируемся на фоне манхэттенского вида. Я делаю пару снимков всего Илюшиного семейства, а потом ещё несколько портретов каждого из них по отдельности. Ну и Игоря, конечно, тоже. Получается очень впечатляюще: их профили крупно на переднем плане, а фоном — украшенный небоскрёбами горизонт. Портрет Илюшиной жены Нины выходит особенно контрастным — из-за её льняных волос и такой светлой, что она кажется почти прозрачной, кожи. Илья с его крупным, высоким лбом и по-ветхозаветному резкими чертами лица вписывается в пейзаж гораздо гармоничнее. Его сыновья, когда я заставляю их позировать, оба начинают корчить смешные рожи, что при такой композиции фотографий дает дополнительный комический эффект. А Игорь, наоборот, совершенно серьезен. Даже как-то слишком для его возраста. Его длинные тёмные кудри развеваются на ветру и заслоняют добрую половину Манхэттена.
От Эмпайр-Стейт мы доходим пешком до главного здания Публичной библиотеки, а оттуда на метро отправляемся в район, известный всем ещё по фильму «Вестсайдская история». Там находится театрально-концертный комплекс «Линкольн-центр», в который входит и «Метрополитен-опера» с её знаменитыми шагаловскими витражами. Илья всегда был большим меломаном, а к опере относится с кaким-то чуть ли не священным трепетом, так что эта часть нашей экскурсии представляет для него особый интерес.
Впрочем, больше всего меня радует реакция на всё его старшего сына — Димки. Одно удовольствие с ним по городу ходить: всё ему нравится, всё вызывает полный восторг. И музыканты негритянские на улицах, и панки с их фантастическими причёсками и татуировками, и подтянутая, целеустремлепная толна в деловых районах. Димка, кажется, готов был бы около каждой витрины останавливаться, каждый дом но часу разглядывать, в каждый мaгaзин заходить. Всё ведь впервые, всё в новинку, всё интересно. И я прекрасно понимаю его, потому что и сам иснытывал такне же чувства, когда только приехал. Да и сейчас ещё, несмотря на то, что восприятие с возрастом притупилось, многое в нашем городе вызывает у меня и восхищение, и изумление одновременно, и Димка, при всём своем юном двадцатилетнем возрасте, формулирует это совершенно точно.