Но Илья, подумав несколько секунд и, видимо, сопоставив услышанные цифры с ценами в магазинах, платой за квартиру, которую мы им сняли, стоимостью проезда в метро и прочими необходимыми расходами, спросил:
— А на что же я буду жить?
— This is a very good question, — опять широко и на удивление дружелюбно улыбнулся ведущий, нa загорелом лицс которого моментально отразились сострадание и понимание всей сложности ситуации.
— Это очень хороший вопрос, — мгновенно перевёл я. Илья не нуждается в переводчике, и я с ним пошёл скорее за компанию, чтобы он не робел в присутственном месте, но у меня уже автоматизм такой — всё на свете с одного языка на другой переводить.
В общем вышли мы из НАЙАНы обескураженные. Было совершенно понятно, что Илье надо срочно искать работу, — вот он и вспомнил про Давида. Так что теперь мы все сидим в Илюшиной квартире и едим на скорую руку пожаренные Татьяной котлетки, запивая их кошерным вином фирмы «Манишевиц», несколько бутылок которого принёс с собой Давид. И откуда только они у него в таких количествах берутся? На работе бесплатно выдают, что ли? Давид вообще оказался на редкость симпатичным человеком. Поначалу, правда, смущался немного, но после третьего тоста разошёлся. А может. тема его задела.
— Да ведь это старейшая газета эмиграции, — говорит Илья. — Солидное учреждение.
— Брось, — говорит Давид. — Что там солидного? Они полвека на четырёх полосах выходили, причем две из них занимали похоронные объявления.
— Это разве могло окупаться? — говорит Илья.
— Нет, конечно, — говорит Давид. — Не могло и не окупалось никогда. Но это никому и не нужно было. Там тогда главным редактором очень шустрый мужичок был, Яков Соломонович Цимес. Он в Америку из Парижа приехал. Письма рекомендательные привёз. Якобы он секретарь одного очень знаменитого писателя. Не буду имени его сейчас называть, чтобы не тревожить прах покойного понапрасну. Ну, короче, приехал Яков Соломонович в Нью-Йорк и сразу через «Честное русское слово» ко всей эмиграции обратился. Погибает, мол, солнце русской словесности. Умирает во Франции с голоду. А здесь люди не бедные жили. Скинулись — кто сколько мог. Вот только до писателя погибающего из всего этого ни единого цента не дошло. Правда, антисемит он был лютый, так что мне его и не жалко ни капли. Да и не о нём речь сейчас.
Давид разливает нам по рюмкам вино, от которого у меня уже начинает болеть голова, и продолжает:
— Яков Соломонович благодаря этой афере стал членом редколлегии «Честного русского слова». Его идея так всем понравилась, что ему тут же поручили создать Фонд искусств. Решили, наверное, что если один раз так легко бабки срубили, то грех будет не повторить. Короче, начали они собирать деньги в помощь голодающим русским писателям и художникам. Такие проникновенные статьи писали, что люди им последнее несли. А вот куда денежки-то эти все шли — никому не известно. Тут и третья волна эмиграции как раз подтянулась. Много взрослых, авторитетных людей приехало. Стали бизнесы разные открывать. Кто — ресторан, кто — мебельный магазин, кто — бензоколонку. К этому моменту Яков Соломонович уже в годах был. В редакции редко появлялся — так, только секретаршу за попку ущипнуть. Всеми делами заправляло уже новое поколение.
— Трахтенберг, — говорю я, потому что знаю, кому принадлежит «Честное русское слово».
— Совершенно верно, — говорит Давид. — Валера Трахтенберг, который совсем мальчишкой сюда из какого-то кишлака молдавского приехал, покрутился немножко, видит, образования у него ноль, профессии — никакой, а тут сенильный бездетный старичок ищет, кому бы дела передать. Валера, надо отдать ему должное, парень был энергичный и предприимчивый. Когда третья волна чуть-чуть поднялась, он сразу понял, как своего благодетеля можно обуть. Скажем, за полстраницы рекламы в газете брали тогда двести долларов, что по тем временам были приличные деньги, а он приходил прямо к хозяину ресторана какого-нибудь или мебельной базы и говорил: «Сёма, только тебе, только по старой дружбе, за стольник. Но наличными. И прямо сейчас». Как соглашался Сёма, Зяма, видя рекламу своего конкурента на страницах единственной в те дни русскоязычной газеты, уже сам бежал к Трахтенбергу со стольничком в руках. С малого начинали, с ерунды. Но через пару лет у Трахтенберга уже свой кабинет был, где он в кожаном кресле сидел.
— Откуда ты всё это знаешь? — говорит Илья.