Даша протягивает руку к лежащему рядом с кроватью плееру, надевает наушники, нажимает кнопку «Play». Билли Холлидей что-нибудь знала о любви? Понимала, о чем она поёт? Или опять — просто слова? Красивые, конечно, но без всякого смысла и содержания? Все кого-то любят, и я должна. А что это значит? Что я хочу всю жизнь с ним прожить, детей ему родить, дом купить совместными усилиями, в пенсионный фонд регулярные отчисления делать? Или что я умереть за него готова? A он за меня? Вот тогда это настоящая любовь. И если кто-то из нас eё предал, то достоин смерти. А что значит — предал? И почему смерти обязательно? Когда Игорь так говорил, он не мог ведь буквально это понимать. Он же не сумасшедший всё-таки. Что бы там мама с бабушкой ни говорили, он же не сумасшедший.
Даша опять натягивает плед и сворачивается под ним калачиком. «Показалось, — уговаривает она себя. — Показалосъ. Надо заснуть. Надо постараться заснуть. Побыстрее заснуть бы. Показалось. Конечно, показалось».
СКОВАННЫЕ ОДНОЙ СЕТЬЮ
— Брайтон, Брайтон, кто тебя усеял потными телами? — говорит Алик, раздеваясь до плавок и сбрасывая свою одежду на большой плед, который мы с Татьяной принесли из дома.
Суббота, жара страшная, и наш знаменитый пляж действительно забит так, что по нему невозможно пройти, не наступив кому-нибуль нa руку или голову. Летом в выходные, да ещё в такую погоду, сюда съезжается практически весь Бруклин — то есть все те, кому по тем или иным причинам не удаётся вырваться из города. При повальной, казалось бы, автомобилизации населения таких людей оказывается на удивление много. Причем не только наших, которые, конечно, преобладают, но и американцев с их включенными на полную громкость радиоприёмниками и магнитофонами, из которых доносится совершенно адская — как по громкости, так и по ритмам — музыка.
Алик с Татьяной направляются к океану, а я, поскольку сильно в детстве перекупался и с тех пор ненавижу всё мокрое, остаюсь сторожить наши вещи и разглядывать окружающих. Зрелище это, надо прямо сказать, не для слабонервных. Особенно колоритны наши непосредственные соседки, судя по всему, представляющие три поколения прекрасной половины одной семьи — то есть бабушка, дочка и внучка. Самая старшая из них — довольно полная, можно даже сказать, тучная женщина — наверное, недавно вышла из воды, потому что она стоит, возвышаясь над плоским пляжным пейзажем, завёрнутая в большое махровое полотенце, раскрашенное в цвета американского флага. Задрапированная этим звёздно-полосатым узором, её массивная фигура производит очень сильное впечатление и в какой-то степени даже символична. Её дочка, наоборот, невысокого роста и худенькая, похожая на шуплую мышку, с завитыми, жидкими, давно и совершенно бесповоротно вытравленными волосами и столь же выразительным лицом, — возится с маленькой, лет двух или трёх, девочкой, снимая с нее детский купальничек. Судя по всему, отношения между двумя старшими женщинами находятся не в самой лучшей своей фазе, потому что разговор между ними ведется на весьма повышенных тонах.
— Он из тебя в Америке старуху сделал, — говорит старшая. — Он тебя чёлки лишил. Посмотри, на кого ты стала похожа. А теперь он же тебя замухрышкой называет.
— Мама, при чем тут он? — говорит та женщина, которая помоложе. — Я от чёлки сама отказалась, когда беременная была, чтобы причёску всю сменить. Чтобы стричься не надо было.
— Ты во всём ему подчиняешься, — говорит её мать. — Совсем индивидуальность потеряла. А так нельзя. Я по собственному опыту знаю.
— Мама, ну у меня же тоже свои недостатки есть, — говорит похожая на мышку женщина. — Он же с ними мирится. Я тоже не всегда и приготовить успеваю, и убрать.
— Недостатки недостаткам рознь, — говорит вторая, снимая с себя полотенце и начиная вытирать им свою внучку. — Если он уже сейчас критикует твою внешность или то, как ты одеваешься, — дальше ещё хуже будет. Это я тебе точно говорю. По собственному опыту знаю.
— Ну что же мне теперь, бросить его?
— Поступай как хочешь. Мне это абсолютно безразлично.