— Я не понимаю вопроса, — говорит Дженнифер.
— Хорошо, — говорю я. — Тогда сначала закончим с различиями между повестыюо и оперой. Кто ещё хочет ответить?
— Я заметил ещё одно отличие, — говорит Мэттью. — У Пушкина Германн, оправдываясь перед Лизой, говорит, что при всём желании не мог бы убить графиню, потому что его пистолет не был заряжен. У Чайковского этих слов нет, из чего можно сделать вывод, что он пришел в дом старухи с заряженным пистолетом. И хотя выстрелить из него он не успел, сам по себе этот факт уже много значит.
— Молодец, — говорю я, потому что директор нашей школы, мистер Файнстайн, меня специфически предупредил, что я обязан хвалить всех учеников, чтобы не отбивать у них и без того слабой охоты к получению знаний. — Кто ещё? Катя.
— Я заметила всего одно отличие, — говорит Катя. — Когда Германн пытается выведать у графини три карты, у Пушкина она говорит ему, что ничего не знает, что всё это шутка. А у Чайковского не так.
— Молодец, — опять говорю я. — А какой в этом смысл?
— Не знаю, — говорит Катя.
— У Пушкина всё очень реалистично, — говорю я. — А у Чайковского больше мистики. Пушкип хотел подчеркнуть, что Германн просто сошел с ума. Что никаких трёх карт никто никогда не знал. Это была шутка, легенда. А у Чайковского остается загадка. Есть ещё одно различие, непосредствеино связанное с тайным знанием графини. Кто-нибудь заметил?
Класс молчит.
— Хорошю, — говорю я. — Я сам тогда вам скажу. Чайковский добавил в рассказ о прошлом графини слова о том, что она умрет от руки «третьего, кто, пылко, страстно любя, придёт, чтобы силой узнать у тебя три карты…». Это вызывает смех присутствующих, которые говорят, что графиие нечего опасаться, потому что в такую отталкивающую старуху вряд ли кто сможет влюбиться. Но Германн понимает, что речь идет о нём. «Что ж, разве не люблю я?» — говорит он сам себе. Тут ведь дело не во влюбленности в графиню, а в том, что третий будет «страстно влюблен». В кого именно — в данном случае не имеет принципиального значения. Есть и ещё несколько отличий. Я очень удивлен, что никто из вас не заметил превращения Лизы из воспитанницы графини в её внучку. Это было сделано для усиления драматизма. Ну, естественно, Полина, которая только один раз, походя, упоминается у Пушкина, превратилась у Чайковского в одну из главных героинь. Ей он отдает одну из самых красивых арий в истории мировой оперы, а её дуэт с Лизой сравним разве что с дуэтом Нормы и Адальджизы.
Заметив недоумение на лицах моих учеников, я понимаю, что зашел слишком далеко, и говорю:
— Ладно, этого вы не проходили, и к нашему курсу это не имеет непосредственного отношения. Теперь мне нужен итог. О чем говорят всё эти различия? Почему Чайковский вообще внёс столько изменений в повесть, которая и в его времена уже считалась классикой?
Все мои ученики дружно молчат.
— Ким, — вызываю я одетую в чёрное девушку.
— Нам учителя таких вопросов обычно не задают, — говорит она.
— А какие задают? — говорю я.
— Ну, обычно мы должны высказать свое мнение, — говорит она. — Что нам понравилось в книге, что — нет.
— Тебе понравилась «Пиковая дама»? — говорю я. — Нет, — говорит Ким. — Это всё чушь и выдумка. В жизни такого пе бывает.
— Неужели? — говорю я. — А тебе, Дженнифер, понравилось?
— Нет, — говорит Дженнифер. — Честно говоря, мне было скучно.
— Хвалю за честность, — говорю я. — А кому-нибудь вообще понравилось?
Класс молчит.
— Кому понравилась «Пиковая дама», поднимите руки, — говорю я, теряя уже последнюю надежду, и в этот момент вижу, что Илюшин Сашка робко тянет руку со своего места. Класс встречает это улюлюканьем, смехом п репликами, на русский язык не переводимыми. Я понимаю, что надо поддержать человека, и говорю: — Что именно тебе понравилось?
— То, что там про такого же «нерда», как и он сам, — говорит Дженнифер.
— Это глупо и нечестно, — говорю я. — Твое же мнение мы выслушали, хотя, как выясняется, и не все были с ним согласны.
— С моим мнением согласно большинство, — говорит Дженнифер и победно оглядывает класс.
— Значит, большинство ничего не поняло, — говорю я. — Разве вам не показалось, что «Пиковая дама» сегодня по-прежнему актуальна? Разве вы не увидели в ней параллели с вашей жизнью и с теми проблемами, которые вам самим приходится решать?
— Нет, — говорит лучшая подруга Дженнифер Глория. — всё это глупость и занудство.
Класс начинает одобрительно гудеть, а я, чувствуя, что ситуация выходит у меня из-под контроля, понимаю, что пришло время менять тактику, и говорю: