Он нам как-то с Татьяной по дороге свою биографию рассказывал. Про то, как он в Киеве завлабораторией был. Химикаты какие-то выхимичивал. Я вообще сколько ездил здесь на кар-сервисах, кажется, ещё ни одного водителя без кандидатской как минимум не встречал. Даже было время, думал, что от них ученую степень в качестве непременного условия приёма на работу требуют, но Татьяна меня разубедила потом.
— Здесь всё можно, — говорит Алик. — Это вам не Лас-Вегас и не Атлантик-Сити. Десять долларов в час с носа за стол плюс десять процентов от выигрыша — и играйте во что хотите. Ну что, Лёш, будешь?
— Ты же знаешь, что я завязал, — говорю я.
— Ну, как завязал, так и развяжи, — говорит Алик. — Только не надо нам, пожалуйста, ужастики всякие рассказывать про то, что тебе нельзя и что у тебя наследственность нехорошая. Мы это уже сто раз слышали.
— Так в чем дело тогда? — говорю я. — Значит, мне и повторяться не надо. Сам понимать должен.
— Ладно, Лёш, — говорит Алик. — Я же вижу, как тебе хочется ещё раз всю эту бодягу нам поведать. Ты же любишь это дело. Давай, не стесняйся. Тут и новые люди есть. Они не слышали ещё.
— Не буду я ничего рассказывать, — говорю я.
— Тогда я сам расскажу, хочешь? — говорит Алик. — Я ведь эту хохму наизусть уже выучил. Как, впрочем, и все остальные твои байки.
— Валяй, — как можно более равнодушно говорю я. — Если тебе не лень, конечно.
— Почему лень? — говорит Алик. — Совсем даже нe лень. Ну, короче, у Лёши нашего прадедушка крутой такой купчина был в Одессе. Лес в основном перегопял с места на место, ну и нарубил па этом деле бабла немеряно. Всё пучком у него было, если бы не одно маленькое пристрастие. Картишки-с. Уж родичи его как только отучить от этого не пытались, а он, только останется один, сразу к игорному столу — прыг. В общем, допрыгался. Однажды огроменную партию древесины загнал кому-то и, вместо того чтобы домой к семейству своему спокойно ехать, решил по дороге в казино зарулить. Дальше там — темна вода во облацех. Лёшка по-разному рассказывает. Когда трезвый, то говорит, что прадед его всё продул там и прямо за столом от разрыва сердца скончался. А если ему пару фужеров водяры скормить, то можно узнать, что предок его себе пулю в лобешник пустил. Деньжата по-любому тю-тю, да и семейство тоже пострадало. Супруга ненадолго его пережила, а трёх дочек, что от них остались, родня разобрала.
— А Лёшка-то тут при чём? — говорит Сеня номер восемь.
— Хороший вопрос, — говорит Алик. — Правильный. Ни при чем тут Лёшка, но он считает, что от прадеда страсть к азартным играм унаследовал, и каждый раз, как продует всё до копейки, на предка своего валит. А зачем валить на кого-то, если играть не умеешь, правильно?
Пока Алик говорил, он успел распечатать лежавшую в углу стола карточную колоду, и теперь я вижу, как он медленно её перетасовывает. Я действительно очень давпо не играл, и от одного воспоминания о том, как сами собой ложатся в руки карты, как они складываются веерной речкой, которая в любой момент может развалиться, но не разваливается, — от одного воспоминания о том, какие они лёгкие и сколько в них одновременно веса, у меня по спине пробегает холодок.
— Нормально я играю, — говорю я. — Не хуже тебя. Просто я азартный слишком. Не могу остановиться вовремя.
— А если нормально, то давай сыграем, — говорит Алик. — Чего тебе бояться?
— Хорошо, — говорю я. — Ты прав. Бояться нечего. Сдавай. Но только не «Сочи» твои детсадовские писать будем, а «Ленинград». И распасы удваиваются.
— Договорились, — говорит Алик. — По пять центов за вист пойдет?
Я киваю, и Алик начинает сдавать.
Преферанс такая игра, что в ней всё от умения зависит. По рассказам бабушки, мой дед вообще никогда не проигрывал — вне зависимости от того, шла ему карта или нет. А играл он много: как минимум два раза в неделю у них целая компания собиралась.
Так вот, в преферанс я научился играть, когда мне было десять лет. Никогда не забуду то лето. Мы с родителями и их друзьями поехали в Закарпатье. Поезд вообщето курсировал между Москвой и Прагой, и поэтому проводники продавали из-под полы жвачку — в первый раз я тогда её попробовал. Остановились мы в Ужгороде. Красота там была несказанная. Горы, речка, старушка древняя парное молоко продавала, и мы им чёрный хлеб запивали. Очень вкусно было.
На пляже отец и его лучший друг почти каждый день расписывали пульку — гусарика, естественно, потому что больше им играть не с кем было. А я рядом лежал и смотрел. Они мне ничего и не объясняли почти — так, пару слов иногда. Но я всё равно научился.