— Я передумал, — говорю я. — Я, пожалуй, всё-таки здесь подожду.
Молодой белобрысый полицейский останавливается и поворачивается ко мне.
— Это правильно, — говорит он. — Если что, я вашему приятелю помогу. Вы не волнуйтесь. Меня вообще-то Олег зовут, и я всегда тут нашим помочь стараюсь. Так что вы здесь посидите. Я потом вместе с Игорем выйду. Скорее всего, это недолго будет.
Я снова сажусь нa скамейку и обвожу взглядом помещёние. В детстве я всегда хотел стать милиционером, но теперь очень рад, что этой мечте не суждено было сбыться. Народ тут малоприятный — что по одну сторону пропускной стойки, что по другую. Сколько проходит времени, сказать трудно, и не успеваю я опять задремать, как Игорь и Олег уже трясут меня за плечо.
— Так быстро? — говорю я.
— Да, полтора часа всего, — усмехается Игорь своей характерной усмешкой.
— Главное, что всё нормально прошло, — говорит Олег. — Я же вас предупреждал, что волноваться нечего.
— А что там было-то?
— Да ничего особенного, — говорит Олег. — Просто мы хотели побеседовать с Игорем, потому что нам сказали, что они всегда с Артёмом Малашенко вместе на обед ездили. Вот мы и подумали: вдруг он расскажет что-нибудь, что поможет следствию? Но если, как Игорь говорит, в тот день, когда Артёма убили, он один обедал, то, значит, ничего интересного он нам всё равно сообщить не в состоянии.
— А чего так долго тогда сидели? — говорю я.
— Документы мои они проверяли, — говорит Игорь. — Искали, за что бы меня в обезьянник свой упрятать.
— Напрасно ты так, — говорит Олег. — Броуди этот, шеф мой, мужик, конечно, суровый, но законов он не нарушает. И потом, разве ты сам не хочешь, чтобы мы того, кто друга твоего замочил, нашли?
— Хочу, конечно, — говорит Игорь. — Только не там вы ищете.
— Очень интересно, — говорит Олег. — И где же мы, по-твоему, должны искать?
— А это вы у Ала Шаритона спросите, — говорю я. — Или боитесь с афроамериканской общиной связываться?
— Ограбление —это сейчас наша основная версия, — говорит Олег. — Именно её мы в первую очередь и отрабатываем. И никого мы не боимся. Но и другие варианты тоже ведь исключать нельзя. Так что ты, Игорь, имел в виду?
— Ладно, скажу, — говорит Игорь. — Вы ведь действительно помогли мне там, с волкодавом этим вашим. Короче, Артём в последнее время несколько раз намекал, что у него с Додиком Ринштейном непонятка какая-то вышла. Я бы на вашем месте разобрался.
— Кто такой Додик? — говорит Олег.
— Ну, они, типа, работали раньше вместе, — говорит Игорь.
— Спасибо, проверим обязательно, — говорит Олег и поворачивается ко мне: — А вы мне тоже свои координаты оставьте, пожалуйста.
— Зачем? — говорю я. — Я — законопослушный гражданин. И с Артёмом этим даже знаком не был. Хотя он у нас в «Еврейском базаре» статью одну про проклятие Тутанхамона напечатать успел. Перед самой смертью.
— Всё равно оставьте координаты, — говорит Олег. — На всякий случай.
Я вынимаю из бумажника визитную карточку и протягиваю Олегу.
— А тогда, — говорю я, — можно я у вас как-нибудь интервью для нашей газеты возьму? Интересно же, как наши в американских карательных органах карьеру делают.
— Договорились, — говорит Олег и тоже протягивает мне свою визитку. — Звоните.
Когда мы с Игорем выходим на улицу, то первые несколько кварталов проходим в полном молчании, а потом он говорит:
— Пушку-то мою вернёте?
— Конечно, верну, — не без некоторого сожаления говорю я. — Что же мне, домой её теперь нести?
Оглядевшись несколько раз по сторонам и убедившись, что нас никто не видит, я отдаю Игорю пистолет, а потом, окончательно отбросив все сомнения, говорю:
— Слушай, я давно у тебя спросить хотел. Помнишь, ты нам тогда про поле инфернальное рассказывал?
— Помню, конечно, — говорит Игорь. — И что?
— Я всё думал на эту тему, — говорю я. — Ведь у тебя как получается? Если ты прав и мы постоянно нашими мерзостями это поле только усиливаем, а потом оно, насосавшись этой энергии, и нас самих, и других людей заставляет ещё большие гадости делать, то ведь из этого заколдованного круга только один выход есть.
— Да? — говорит Игорь. — Какой?
— Ну, с собой покончить, — говорю я. — В православии это страшным грехом считается, но ведь если ты прав, то как ещё человеку перестать это поле собой кормить?