Я натягиваю манжет на татуировку. Это напоминание только для меня; мои враги не умеют читать по-ирландски. Когда Мэнникс входит с цветами, я отпиваю глоток бурбона и возвращаюсь, чтобы забрать у него испорченный сверток.
Я огибаю девушку и останавливаюсь позади нее. Вытащив из кармана нож-карамбит, я поворотом запястья извлекаю изогнутое лезвие и подхожу к ней вплотную, опустившись на корточки. Свободные пряди ее шелковистых каштановых волос рассыпаются по голым плечам.
Приближаясь еще ближе, я ощущаю дрожь ее тела, словно вибрирующий ток в воздухе, натянутый, между нами, шнур. Проворными движениями я провожу острием лезвия по ее волосам, наблюдая за тем, как пряди шевелятся, вызывая мурашки на ее коже.
Она вздрагивает под моим пристальным взглядом, и крошечный вздох вырывается из ее губ, когда я касаюсь кончиком ножа ее спины, а затем провожу им ниже по руке.
Я просовываю лезвие между ее запястьями и перерезаю кабельную стяжку.
Поднимаюсь на ноги и обхожу ее, затем опускаюсь на колени так, что оказываюсь прямо над ней. Я кладу розы ей в руки. Она нерешительно принимает их, ее взгляд мечется между моим лицом и ножом.
— Они были подарены тебе, — говорю я, позволяя своему голосу стать плавным. — Прекрасные розы для прекрасной девушки и ее прекрасной жизни. Они должны быть у тебя.
Она вздрагивает, стебли задевают ее порезы. Смущение проступает на ее аккуратных чертах.
— Их прислал ты, — говорит она, понимая, что страх прошел.
— Мне не терпелось поприветствовать тебя. — Я поджимаю губы, стискивая в руке нож. Ее взгляд падает на костяную рукоять, затем переходит на тату на моей руке. Диадема на ее голове смещается далеко от центра. Я поднимаю руку и осторожно поправляю корону. Девушка дрожит от моего прикосновения, а я даже пальцем к ней не прикоснулся.
— Почему я здесь? — Я вдыхаю ее, мои легкие пылают от аромата роз и лаванды.
— Ты знаешь, кто я? — Она скромно качает головой, и корона снова накреняется вбок. — Ты не была воспитана так, как большинство женщин в твоей семье. — Я опускаю взгляд на маленькую татуировку в виде птички на ее груди, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.
Она подтягивает лиф и пытается покачать головой, чтобы опровергнуть мое утверждение, но я останавливаю ее ложь сильным движением руки. Взяв ее за подбородок, я наклоняю ее лицо к себе. Ее кожа мягкая, теплая. Свежая, как и ее предполагаемая невинность.
— Тебя баловали. Тебе позволили реализовать свою мечту в танцах. Возможно, ты не знаешь, кто я, но я знаю тебя. — Я окинул ее платье балерины насмешливым взглядом. — В девятнадцать лет ты еще никому не была обещана. Твой отец укрывает тебя от жизни. Защищает тебя. Но тем самым он показывает свою слабость и отдает тебя на растерзание волкам.
В ее янтарных глазах плещется страх, но под его водянистым потоком проскакивают искорки неповиновения. Она прикусывает губу, чтобы не дрожать от моей хватки.
— Я знаю свое место, — говорит она, но в ее словах нет убежденности.
Моя улыбка превращается в усмешку.
— Нет, не знаешь. Но это изменится.
Я поднимаюсь на ноги и щелкаю пальцами. По команде двое моих людей вводят в дом Сальваторе Карпелла, отца, о котором идет речь, у него во рту кляп. Его сшитый на заказ костюм разорван. Кровь залила его лицо и прилила к седеющим волосам. Синяки темнеют на обветренной коже под глазами. Левиафану, или Леви, как я предпочитаю называть своего лейтенанта, приходится почти волоком тащить его в комнату. Но когда глаза Сальваторе находят девушку, стоящую на коленях в моей гостиной, его боевой дух восстанавливается, доказывая правоту моих слов.
Сальваторе выплевывает кляп.
— Виолетта, — говорит он в ужасе. — Нет. Почему она здесь?
Девушка наконец реагирует. При виде избитого отца она роняет розы и бросается к нему.
— О, Боже. Папа! — Мэнникс хватает ее за руки, чтобы удержать. Она тщетно борется с его железной хваткой.
Чтобы усмирить старика, Леви наносит ему удар в живот, от которого Сальваторе падает на колени, и прижимает руку к его плечу, чтобы удержать его на месте.
Сальваторе кашляет.
— Ты зашел слишком далеко, — говорит он мне, усмешка кривит его распухшие губы. — Я не знаю, кем ты себя возомнил, но я убью тебя, если ты тронешь ее…
Его речь обрывается, когда Леви наносит еще один удар по его почке. Я ценю убеждения Сальваторе в том, что касается его дочери, но они не защитят ее.