Однажды перед концертом очередной заезжей звезды из Москвы я наблюдала такую сценку из нашей эмигрантской жизни. Мальчик лет двенадцати продавал в фойе русские журналы стоимостью ровно в один доллар. К мальчику подошел большой важный дядя, взял два журнала и, не заплатив, так же важно двинулся дальше.
— Дяденька! — испуганно воскликнул ему вслед мальчик. — Это стоит два доллара!
— Не кричи, мальчик, ты же в театре! — назидательно произнес умный дядя и продолжил свой путь.
«Товарищи люди! Будьте культурны!» — много лет назад умолял нас великий Маяковский. Глас вопиющего в пустыне. Каким мы были, такими мы, увы, и остались, а время, между прочим, ушло далеко вперед,»— думала я, наблюдая за публикой.
Но когда занавес открылся и я увидела Летний сад, произошло чудо! Я забыла, что я в Америке, в Нью-Йорке! Это был мой Ленинград, моя молодость, моя жизнь!
Я посмотрела на дочку. По её щекам текли слёзы. Мы взялись за руки и прижались друг к другу…
После спектакля я бросилась Гарику на шею.
— Спасибо тебе! Я так счастлива! — Я целовала его в обе щёки.
Выходящая толпа нас толкала из стороны в сторону, а я стояла, и мне не хотелось уходить.
Знакомый Гарика, симпатичный седой черноглазый и краснощёкий крепыш, ждал нас у служебного входа. Мы все сели в машину и поехали ужинать на Брайтон. В ресторане Володя, так звали нашего гостя, с изумлением посмотрел на накрытый всевозможными закусками стол и выдохнул:
— Не могу я это есть! Хочется всё забрать и свезти домой, жене и детям!
Гарик налил себе и Володе водку. Они выпили за встречу и, перебивая друг друга, погрузились в воспоминания. Дочка и я сидели рядышком, слушали ресторанного певца и переглядывались. Ощущение родства между нами, потерянное в последние дни, вернулось и наполнило душу покоем и радостью. На прощанье Володя предложил тост:
— Гарик, я хочу выпить за тебя и твою жену. Я так рад, что твоя жизнь устроилась! Приеду в Ленинград и расскажу всем знакомым, как тебе повезло и какая у тебя очаровательная жена! Будьте счастливы, ребята!
— Будем! — твёрдо произнёс Гарик. После ужина он посадил гостя в машину и повёз его обратно в гостиницу.
На следующий день, в пятницу, Марат и Иринка пригласили нас на вечер в кино. Встретиться договорились у входа в кинотеатр. После работы я кормила Гарика обедом.
— Паприков заболел, — сообщил мне Гарик, — простудился где-то. Лежит с температурой.
— Гарька, объясни мне один раз по-человечески, что у тебя с ним общего? Можешь?
— Могу, — спокойно жевал Гарик. — Задница.
— Что?! — оторопела я.
— Задница, — проглотив, повторил Гарик таким тоном, как говорят «рука» или «нога», — и Леонид Ильич, и я страдаем запорами. Раньше мы ставили друг другу клизмы, между прочим, это очень сближает, а теперь он один, помочь ему некому. Так знаешь, что он придумал? Надевает шланг одним концом на водопроводный кран, а другой конец вставляет в зад. Но самое интересное, как он узнаёт, сколько надо воды. Никогда не догадаешься! Такое мог придумать только Паприков!
Гарик вопросительно посмотрел на меня. Я даже не пыталась гадать.
— Во время клизмы он стоит на весах! Гениально, правда? — Гарик с торжеством смотрел на меня, ожидая моих восторгов.
— Я смотрю, твой Паприков — задовик-затейник! — съехидничала я.
— Да что ты! — не уловив моего яда, продолжал Гарик. — А последнюю шутку Леонида Ильича, хочешь расскажу? Когда он входит в рыбный магазин, то всегда говорит: «Здравствуйте, девочки!»
— Почему «девочки»? Там же рыба! Или он с продавщицами здоровается?
— Не догоняешь? — Гарик брезгливо сморщился. — Потому что переднее место у женщин всегда воняет морской рыбой!
Меня чуть не стошнило!
— Мерзость! — сквозь зубы процедила я. — Я бы убила твоего Паприкова своими руками! Удавила бы его, сволоча, педераста вонючего! Ненавижу!
Гарик побледнел и зыркнул на меня злыми глазами.
— Я хочу уйти, — вдруг произнёс он.
— Куда? — не поняла я.
— Совсем. Я хочу уйти совсем. Я не могу больше жить в этой тюрьме с решётками!
— Ты что, серьёзно? — Я так растерялась, что перестала соображать.
— Вполне серьёзно. Я давно хотел тебе это сказать. Я хочу уйти.
— Когда? — прошептала я. Руки мои тряслись.
— Завтра. А сейчас собирайся. Нас ждут. Мы идём в кино, ты что, забыла?
— Какое кино?
Я опустила голову на вдруг заледеневшие руки. Ноги стали ватными. Во рту пересохло. Меня била мелкая дрожь.
— Вставай-вставай, нас люди ждут!
Гарик говорил так, будто пять минут назад ничего не случилось. Он даже улыбался.
— Я не хочу идти в кино и никуда не пойду!
— Пойдёшь! — властно, с издёвкой произнёс Гарик. Он обхватил меня двумя руками, пытаясь поднять со стула.
— Одевайся, пошли!
Гарик взял с вешалки мою куртку. Одел меня, как ребёнка. Я механически двигалась. У меня не было сил возражать и сопротивляться. В голове — абсолютная пустота. Гарик подтолкнул меня к выходу, открыл дверь. Я шла как робот.
Молча сели в машину и поехали. Марат и Ирина встретили нас на улице. Марат, как всегда, шутил, похохатывая, хлопал Гарика по плечу. Гарик отшучивался, хлопал его тоже. Как ни в чём не бывало. Я с трудом выдавила улыбку и забыла её убрать. Уже в темноте зрительного зала я поймала себя на том, что всё ещё по-идиотски улыбаюсь. Что мы смотрели я не помню. Дома я напилась каких-то капель, наелась таблеток, автоматически легла в постель. Всё в молчании. Гарик был бодр и по-деловому спокоен. Он даже не натянул одеяло на голову, как обычно, когда сердился, а просто повернулся ко мне спиной и тут же уснул.
Когда я очнулась, Гарика уже не было. Как всегда в субботу, он ушёл на работу. Я трудом встала, добрела до телефона и набрала номер Белки.
— Говори со мной! — рыдая, выдавила я, услышав Белкин голос. — Говори или я сойду с ума!
— Господи, что случилось? — закричала Белка.
— Гарик уходит. Он меня бросает, я жить не хочу! — захлебнулась слезами я.
— Но почему? Всё так было хорошо! Давай, говори, не молчи, хочешь я приеду?
— Нет, не надо! Будет только хуже! Он сейчас на работе. Вернётся, заберёт вещи и уйдёт! Я не знаю почему! Я так старалась! Я его люблю! Я не знаю, что ему ещё надо! Чего ему не достаёт?
— Он больной, — упавшим голосом простонала Белка. — Ты понимаешь, он душевнобольной человек. Нормальные люди так себя не ведут. Вспомни Гавайи!
— Всё, Белка, не могу больше говорить, я должна лечь, мне плохо!
Я повесила трубку и поплелась в постель. Ударом по нервам зазвонил телефон. Это была Бася. Что я могла ей сказать? Я, сквозь слёзы, сообщила о решении Гарика. С Басей началось такое, что я забыла о себе. Она выла, рыдала навзрыд, причитала, билась в истерике у телефона. Я испугалась за её здоровье. А что я могла сделать? Кроме как к маме, Гарику уходить было некуда, она бы узнала первая так или иначе.
В это время вошёл Гарик. Он взял у меня трубку. С каменным лицом пару минут слушал Басины вопли и молча бросил трубку на рычаг.
Я тихо выла, сидя на постели.
— Не спрашивай меня, почему я ухожу, — хмуро произнёс Гарик. — Я не могу тебе этого сказать.
— Почему? Ну что я, зверь? Я идиотка? Я — человек, я понимаю слова. Объясни мне! Что я сделала не так? Я больше не буду! Гаренька, я не буду больше! Только скажи, что я сделала? Чем я провинилась? Может, ты из-за денег? Так я же пишу всё в книгу! Хочешь, я отдам тебе мой чек, и веди хозяйство сам! Ну, скажи мне, скажи, почему?
— Я не могу тебе сказать, — ровным голосом повторил Гарик.
— Ну, как же так? Ведь я жена твоя! Неужели я не заслужила право знать, за что меня бросают?
— Моей жизни угрожает опасность, — выдавил Гарик, глядя в сторону.
— Кто тебе угрожает? При чём тут я?
— Я не могу тебе сказать.
— Это абсурд! Какая опасность? Да объясни ты мне, не мучай!