Генриетта, которая тоже находилась в комнате, не выдержала и закричала, и слезы заструились у нее по щекам:
— Не слушай ее, Уильям! Не слушай… У нее жар, и она не понимает, что говорит…
Уильям в отчаянии уткнулся лицом в подушку. Каролина сказала правду — это были слова его матери, слова, произнесенные ею как бы с состраданием и жалостью и гневно отвергнутые им.
Каролина медленно выздоравливала. В сопровождении Фанни она переехала в Брокетт, где неделю за неделей коротала длинные, скучные, похожие один на другой дни.
Время от времени к ним заезжал Чарльз Эш, но чаще Фанни сама ездила навестить его и мальчиков, к которым она сильно привязалась.
Через два месяца после их приезда в Брокетт тихо и незаметно, так и не придя в сознание, умерла Сильвия Эш.
— Знаешь, дорогая, я больше не считаю, что Чарльз тебе не подходит. Теперь я понимаю, что нельзя любить так страстно, как любили мы с Уильямом. Мы требуем друг от друга слишком многого. Чарльз уважает и любит тебя, а ты привязана к нему и к его детям. Любовь привлекательна именно в таких пропорциях, — сказала как-то Каро.
Фанни была отчасти согласна с ней: вряд ли сейчас, взглянув на Каролину, кто-нибудь мог позавидовать ее семейному счастью.
— Я пыталась стать реалисткой, — продолжала Каро, — но из этого не вышло ничего хорошего. Мои «глупые фантазии», как их обычно называет Колючка, мой собственный мир по-прежнему нравится мне гораздо больше, чем настоящая, реальная жизнь.
Через некоторое время кузины вернулись в Лондон. Было решено, что Фанни около полугода поживет в Мельбурн-Хаус, а затем выйдет замуж за Чарльза Эша.
Каролина заметно охладела к Уильяму. Разуверившись в его любви, она более не старалась угодить ему и открыто проявляла неприязнь к членам его семьи.
Кроме всего прочего, она обзавелась новыми, довольно странными знакомствами — ее ближайшими подругами стали женщины, общение с которыми было не принято в приличном обществе. Жрицы любви, коварные соблазнительницы, все они в один голос утверждали, что несправедливо оклеветаны миром, и Каролина демонстративно принимала их у себя, всем своим видом выказывая абсолютное пренебрежение к мнению окружающих. Особенно близко она сдружилась с некоей леди Оксфорд.
Пожалуй, едва ли не впервые за последние годы леди Мельбурн и леди Бесборо были едины в своем мнении относительно поведения Каролины — для них обеих общение с женщинами подобного сорта было едва ли не верхом неприличия.
Уильям пытался протестовать, но тщетно: Каро не слушала его.
— Я, как и ты, вольна сама выбирать себе друзей, — с вызовом отвечала она, — и чем меньше они нравятся тебе и твоей семье, тем большее удовольствие мне доставляет их общество. А что касается моего доброго имени — с тех пор, как твоя мать объявила меня сумасшедшей, мне нет до него дела! К чему это ханжество и лицемерие? Вы, Лэмы, всегда презирали и высмеивали мораль, трубили на каждом углу о том, что не верите в добродетель — так почему теперь вы порицаете тех, кто придерживается такого же мнения?!
Леди Мельбурн и Генриетта пытались образумить ее, уговаривая подумать о репутации Уильяма и его карьере.
— Удивительно, — с презрением заявила Каролина, — что мой муж вообще имеет наглость возражать против всего, что я делаю. Я всегда была его примерной ученицей, и сейчас я всего лишь претворяю в жизнь все то, чему он сам научил меня. По его мнению, добродетели не существует вовсе, настоящая любовь бывает только в книжках, а религия — не более чем миф. Приличия? Это, пожалуй, единственное, что его волнует, так же как и всех вас, — но мне наплевать на приличия! Почему вы теперь беспокоитесь обо мне? Если мне не изменяет память, вы бросили меня еще тогда, несколько месяцев назад, сочтя меня окончательно выжившей из ума!
В глазах леди Бесборо стояли слезы. У Каро всегда был сложный характер, но сейчас в ней будто что-то надломилось.
— Каро, — взмолилась Генриетта, — прошу тебя, одумайся. Я и Бетси — мы понимаем, что твое безрассудство не доведет тебя до добра, и это очень огорчает и беспокоит нас обеих. Ваши отношения с Бетси нельзя назвать радужными, но она готова начать все сначала…
— Что же вас так огорчает? — дерзко поинтересовалась Каро у леди Мельбурн, не обращая внимания на мать. — Вы с самого начала хотели этого, не так ли? Вы не одобряли наш брак с Уильямом и исходили ревностью, видя, что он счастлив со мной! Вам всегда хотелось, чтобы он принадлежал вам одной, и никому больше! Вы обвинили меня в том, что мой сын не такой, как все остальные дети, и вы ликовали, когда мой второй ребенок родился мертвым! Если бы вы могли, то с радостью превратили бы меня в ничто — в призрачную тень, до которой никому нет дела!