— В последнее время приходится разрываться на игру наших мам и компанию. Отец говорит это временно, надо перетерпеть, позже всё стихнет, но я устал, честно устал, — говорил он искренне, и с какой-то неловкостью, словно никогда раньше не признавался в подобном.
«Игру наших мам» — отчего-то меня задели его слова, и я на секунду отвернулась не в силах продолжать зрительный контакт. Я чувствовала себя виноватой, семья Ледицких ведь не в курсе амбиций моей матери, и тётя Ксения наивно полагает, что всё происходящее является мечтой детства двух старых подруг. Ненавижу это чувство!
— Ты считаешь всё происходящее только «игрой»? — взволновали меня, его слова, и я не могла просто так пройти мимо гнетущей меня темы.
Он пожал плечами.
— Сам пока не разобрался, а что насчёт тебя и твоих мыслей по поводу свадьбы?
Я повторила жест Андрея.
— Сложно сразу ответить. У меня в голове уже вторую неделю бушует ураган под названием, «какого хрена тут творится?».
Андрей весело рассмеялся, поднялся со своего места, совершенно внезапно для меня, и подал раскрытую ладонь.
— Зачем? — только спросила я.
— Пошли отсюда, — кивнул он головой на выход, и я приняла приглашение покинуть ресторан, от которого у меня скоро точно заболит живот. С ним итак в последнее время происходит, что-то поистине странное, заставляющее взрываться мелкими осколками внутри, при одном упоминании Андрея или его семьи.
Андрей отвёз меня на набережную, длинную красивую и величественную. Пешком точно всю не обойти, настолько она продолжительная. Я надеялась на короткую прогулку, ведь на ногах сегодня изысканные чёрные туфли лодочки на высоченном каблуке, и я боялась натереть мозоли. Мои ножки вообще восприимчивы к разному виду обуви, единственное, в чём точно я могла чувствовать себя уверенно это домашние тапочки, но не придёшь же в них на свидине. По сути, я всю жизнь ношу каблуки, упорно делая вид, что мне комфортно, но физически страдая от постоянных мозолей. Иногда у меня, получается, надеть кроссовки в университет, но мама быстро избавляется от них, как только они попадаются ей на глаза. Для неё пятидесятипроцентный успех составляет обувь, а противостоять матери я, как известно не умею.
Идя бок о бок с Ледицким, я любовалась ровной гладью голубоватой воды. Река на набережной широкая и довольно глубокая, как-то в детстве я слышала кучу легенд о русалках, водяных и утопленниках, выходящих на берег, чтобы полакомиться прохожими. Обычно в страшилках такое происходит ночью, и вспомнив детские выдумки я поёжилась. Солнце зашло, и начало темнеть, благо фонари спасали от ужаса, преследующего меня.
— Ева ты замёрзла? — не понял моего странного волнения Андрей. — Я бы мог предложить пиджак, но сегодня заработался и забыл его в офисе. Но, — подчеркнул парень, — у меня есть кардиган, и он вроде как даже может согреть.
— Какой джентльмен посмотрите на него, не то, что в подростковом возрасте, — опять вспомнился мне наш последний день в лагере.
— Сейчас принесу, — пропустил мимо ушей мою колкость Андрей, и вернулся к автомобилю. Благо мы не успели уйти слишком далеко.
Вернулся он быстро, я не успела заскучать, накрыл мои плечи кардиганом, и мы отправились вдоль по набережной. Нам встречались редкие прохожие, чаще всего местные жители с собаками или велосипедисты. Странно мы, наверное, смотрелись, парень в белой рубашке и брюках и девушка в длинном вечернем платье и на шпильках.
— Не устала? — осмотрел меня придирчиво Андрей.
— С чего бы мне устать? — намерено притворилась я, что каблуки меня совершенно не волнуют, словно я родилась в них.
— И как девушки только ходят на таких ходулях? — поразился Ледицкий, — для чего так мучить себя? Красиво — да, не спорю, но всё-таки я считаю, что красота должна быть в угоду комфорту.
— Ты ничего не понимаешь, — обняла я руками саму себя, чтобы согреться, ветер, доносящийся с реки, сильно холодил кожу. — Как давно ты вернулся из Америки?
— Недавно, — уклончиво ответил Ледышка.
— Понравилось там жить? — завела нейтральную тему, сама не знаю, зачем спрашиваю о такой ерунде, у нас есть вопросы заслуживающее более пристального внимания.
Андрей задумался, и вынес вердикт:
— В Америке нет ничего сверхъестественного, обычные люди, обычная жизнь. Я не заметил в ней ничего особенного, а может просто не хотел замечать, думалось совсем о других вещах.