В этот раз Альвин открыл дверь полностью, позволив мне увидеть свои увечья. Он намеренно повернулся так, чтобы свет луны упал на его лицо. Через левую щеку тянулся кривой выпуклый шрам от ножа. Рана явно была глубокой, заживала мучительно и долго, прежде чем превратилась в грубую белую полосу.
Любимый избегал моего взгляда. Стиснув зубы, он глядел куда-то в сторону, словно ждал, когда я насмотрюсь на его уродство и отвернусь с отвращением. Но никакого отвращения во мне не было. Только безграничная боль при мысли о его страданиях.
Этот длинный светлый рубец не казался мне безобразным. Он не портил для меня красоту Альвина, но разжигал во мне ярость и гнев, болезненную жажду мести и сводящее с ума чувство собственного бессилия. Зло свершилось и осталось безнаказанным. А ведь эти звери не только порезали Альвину лицо, но и…
Мне вспомнились слова Бев, тяжелые, как камни: «Его похитили прямо с улицы. Кто-то видел, как его затолкали в карету и увезли. А потом его вернули. Через несколько дней. Голого, избитого бросили посреди площади на потеху ротозеям. Говорят, насилия не было… ну… того самого, ты понимаешь. Но его срам видели все, его лицо изуродовали. Ни одна приличная лея не возьмет такого в мужья. Репутация Альвина навсегда испорчена. Мне очень жаль, Вель».
Да, кто-то очень хотел отравить Альвину жизнь. Шрам на лице для мужчины — приговор, а публичное унижение — контрольный выстрел в голову. Наше чопорное общество такого не забудет и не простит.
Рука сама собой потянулась к белой полосе на щеке Альвина, но любимый перехватил мое запястье.
— Что ты делаешь? — выдохнул он, страдальчески сведя брови.
— Наклонись ко мне, — попросила я, видя, как напряжены его плечи, как бьется на виске тонкая вена, как черная ткань рубахи натягивается на груди от тяжелых вдохов. — Пожалуйста, — повторила я, встретив взгляд, полный сомнений и болезненной подозрительности.
Альвин какое-то время колебался, но в конце концов уступил моей просьбе — слегка опустил голову. Я привстала на цыпочки и губами прижалась к шраму на его щеке. От этого нежного поцелуя по телу моего любимого прошла волна дрожи. Альвин застыл. С каждой секундой этого затянувшегося прикосновения его трясло все сильнее. Я слышала, как участились его дыхание и пульс, ощущала губами движение мышц под кожей.
Не было лучшего способа показать Альвину, что я принимаю его любым и между нами ничего не изменилось.
Глава 5
Я опасалась, что Альвин продолжит упрямиться, но он посмотрел на меня с печалью в глазах и по тайному ходу повел в свою спальню. Вместе мы поднимались по темной винтовой лестнице, виток за витком приближаясь к нужной двери, и вскоре я оказалась в знакомой обстановке — среди книжных шкафов и милых сердцу вещей, в комнате, с которой были связаны мои лучшие воспоминания.
Я прислушалась. Над головой раздавались шаги — в спальне над нами кто-то ходил. Сбоку тихо и фальшиво играли на рояле. Кровать Альвина была разобрана, на тумбочке рядом с ней горел ночник и обложкой кверху лежала раскрытая посередине книга. Любимый читал перед сном, пока я не выдернула его из постели.
— Альв…
Я забыла, что хотела сказать, потому что Альвин притянул меня к себе и поцеловал. Это был грубый, глубокий поцелуй, полный душевной боли и столь непохожий на наши прежние невинные шалости. Не ласка, а попытка удержать. Вместо нежности — синяки от пальцев.
Он даже не закрыл глаза. Смотрел на меня все то время, пока целовал. И если раньше его взгляд светился спокойным, безопасным теплом, то теперь обжигал бешеным пламенем. Что-то жадное, дикое, необузданное поднималось из глубины его глаз, и объятия казались отчаянными. Тень обреченности таилась в них.
— Вель…
Мое имя Альвин произнес с каким-то надрывом. Он отстранился, но только для того, чтобы расстегнуть на себе рубашку.
— Что ты делаешь? — заволновалась я и покосилась на закрытую дверь.
Так далеко в своих играх мы еще не заходили. Даже наши скромные поцелуи в губы могли разрушить репутацию Альвина, если бы кто-нибудь о них узнал. Чопорное общество Клайна запрещало мужчинам любые добрачные связи, хотя на похождения женщин здесь смотрели сквозь пальцы.
— Может… не надо? — спросила я с сомнением, пусть и отчаянно жаждала увидеть Альвина без рубашки. Мой взгляд прикипел к его пальцам, что торопливо освобождали пуговицы из петель. Полы черной ткани расходились в стороны, оголяя все больше гладкого белого тела. — Ты не думай, я, конечно, выйду за тебя. Но не стоит ли подождать с этим делом до свадьбы?
Губы Альвина дрогнули в самой грустной улыбке, которую я когда-либо видела, а в глазах отразилась боль.