«Я высажу тебя на вокзале, — сказал я, когда мы направились в Ваалимаа. — Там и разберёшься».
«Конечно. Мои люди быстро меня вытащат». В его голосе не было ни капли эмоций. Он говорил как русский аналог Дживса.
«Могу ли я дать вам совет?»
"Почему нет?"
Я не отрывал взгляда от дороги, направляясь к шоссе за городом, и по обе стороны от меня не было ничего, кроме сугробов снега. Ветер так сильно бил в бока машины, что мне приходилось постоянно корректировать положение руля. Это было похоже на тяжёлый арктический град, проносящийся по шоссе.
«Ты, очевидно, хочешь поскорее покинуть страну, Ник. Могу я предложить Эстонию? Оттуда можно довольно легко долететь до Европы или даже доплыть на пароме до Германии. После того, что случилось в отеле, только дурак попытается улететь из Хельсинки на самолёте или пересечь границу с Швецией». Я не ответил, просто смотрел на снег в свете фар.
Чуть больше чем через два часа мы приближались к Пуйстоле, одному из пригородов Хельсинки. Правда, я его почти не видел: рассвет наступит только через четыре часа. Скоро люди проснутся, будут есть сыр и фрикадельки и слушать по радио репортажи о вчерашней перестрелке у корраля О.К.
Я искал указатели на вокзал. Утренний час пик, если он вообще будет, начнётся через час-два.
Заехав на парковку, я отпустил Вэла с ручного тормоза. Он знал, что нужно стоять на месте и ждать, когда я скажу ему, когда двигаться. Он был так близок к свободе, зачем рисковать сейчас?
Я вышел и отошёл от машины, с пистолетом в кармане пуховика. Он вылез, и мы оба стояли в ряду замёрзших машин, в темноте, пока он приводил себя в порядок, заправляя одежду и проводя руками по волосам. Всё ещё выглядя нелепо в зимних штанах и лыжной куртке Карпентера, он хлопнул в ладоши в перчатках, чтобы хоть как-то разогнать кровь, и наконец протянул одну из них мне. Я покачал только головой; он понял, почему, и кивнул. «Ник, спасибо. Ты получишь награду за то, что освободил меня. П. П. Смит. Помнишь продолжение?»
Конечно, я это сделал. Я не отрывал от него глаз. Мне хотелось сказать ему, что если он мне лжёт, я найду его и убью, но это было бы всё равно что сказать Чингисхану, чтобы тот остерегался.
Он улыбнулся. Он снова прочитал мои мысли. «Не волнуйся, увидишь, я человек слова». Он повернулся и пошёл к станции.
Я смотрел, как он хрустит по снегу, и его дыхание срывалось с его ног.
Пройдя шагов двенадцать, он остановился и обернулся. «Ник, у меня к вам просьба. Пожалуйста, не берите с собой в Кенсингтон мобильный телефон, пейджер или любое другое электронное устройство. Мы так не ведём дела. Ещё раз благодарю вас. Обещаю, вы ни о чём не пожалеете».
Я убедился, что он не мешает, и вернулся в машину.
7
Норфолк, Англия, пятница, 10 декабря 1999 г. Часы на тумбочке взвыли ровно в семь, издавая звук, больше похожий на сигнализацию. Перевернувшись на другой бок, я с третьей попытки нажал кнопку выключения, не вынимая руку из спального мешка.
Как только я высунул голову, я понял, что котел снова перестал работать. В доме было чуть теплее, чем в финской снежной норе, но ненамного. Это было ещё одной вещью, которую мне нужно было привести в порядок, наряду с постельным бельём и каркасом кровати, подходящим к матрасу, на котором я лежал.
Я спал в беговых штанах и толстовке Ronhill. Это был не первый случай поломки бойлера. Я обмотался расстегнутым мешком и засунул ноги в кроссовки, прижав пятки к земле.
Я спустился вниз, сумка волочилась по полу. Большую часть жизни я провёл, мокнув, замёрзнув и голодая, чтобы заработать на жизнь, поэтому ненавидел делать это в одиночку. Это было моё первое собственное жильё, и зимой утро ощущалось для меня примерно так же, как просыпаться в кустах в Саут-Арме. Так не должно было быть.
Дом был в том же состоянии, в каком я его оставил, когда чуть больше двух недель назад уезжал к Сергею в дом на озере, разве что брезент с дыры в крыше сорвало, а табличку «Продаётся» повалил ветер. Если бы она там оставалась дольше, она бы всё равно прижилась. Сегодня времени на всё это не было. У меня через несколько часов в Лондоне были три жизненно важные встречи, и они не стали ждать кочегара.
Обратная поездка в Великобританию заняла три дня. Я решил найти дорогу сам, а не следовать совету Вэла уезжать из Финляндии через Эстонию. Мы же не делились зубными щётками или чем-то подобным, поэтому я не был настроен верить всему, что он говорил. Я поехал в Кристианс, на юг Норвегии, а оттуда на пароме до Ньюкасла. Там было полно норвежских студентов. Пока они загружались, я смотрел Sky News на заснеженных экранах. Сначала показали кадры из отеля «Интерконтиненталь», где полиция, по-видимому, искала улики, а затем появились фотографии погибших, среди которых был и Сергей. Представительница финского правительства дала пресс-конференцию, заявив, что это худший инцидент подобного рода, который их страна наблюдала с 1950-х годов, но отказалась подтвердить, была ли это стрельба со стороны ROC, и подчеркнула, что нет никакой связи с конференцией ЕС и никакой угрозы для неё.
С их точки зрения, это не имело никакого отношения к делу. Я спустился по голой деревянной лестнице, стараясь не зацепить спальный мешок за липкую ленту, оставшуюся после того, как я разодрал ковёр.
Дом был настоящей зоной бедствия. Так было с тех пор, как я купил его, привезя Келли из Штатов в 1997 году. Теоретически это было идиллическое место на побережье Норфолка, в глуши. Там был небольшой магазинчик на углу, а из крошечной гавани выходили три рыбацкие лодки. Кульминацией дня стало то, что местные пенсионеры сели на бесплатный автобус до супермаркета в восьми милях отсюда, чтобы сделать важные покупки.
Агент по недвижимости, должно быть, потер руки, увидев меня.
Каменный дом 1930-х годов с тремя спальнями, всего в шестистах футах от продуваемого ветром пляжа, пустовал несколько лет после смерти предыдущих владельцев, вероятно, от переохлаждения. В описании говорилось: «Требуется некоторая реконструкция, но потенциал великолепный». Другими словами, работы предстояло проделать чертовски много. Я планировал выпотрошить дом и отстроить заново. Снос был неплох; на самом деле, мне это даже понравилось. Но после того, как ряд строителей тянули со сметой, я на них злился и решил сделать всё сам, интерес пропал. Так что теперь дом представлял собой голые доски, каркас и непонятные мне внутренности проводки, торчащие из стен.
Теперь, когда я нес ответственность за Келли, казалось, что пришло время воплотить мечту о настоящем доме. Но как только я обменял контракты, я начал чувствовать себя скованно.
Я позвонил туда в Хэмпстеде, где за ней ухаживали, как только вернулся вчера вечером. Там сказали, что она почти такая же, как и в прошлый раз. Я был рад, что она спит; это означало, что мне не нужно с ней разговаривать. Я хотел, но просто не знал, что, чёрт возьми, сказать. Я зашёл к ней за день до отъезда в Финляндию. С ней всё было в порядке, она не плакала, ничего такого, просто тихая и какая-то странно беспомощная.
Кухня была в таком же плачевном состоянии, как и всё остальное. Я оставил старую жёлтую столешницу из пластика, примерно 1962 года выпуска. Пока что сойдет и она.
Я поставил чайник на плиту, поправил спальный мешок на плечах и вышел на крыльцо проверить почту. Её не было на кухонном столе, как я ожидал. Ещё меня удивило, почему в моё отсутствие не заменили брезент.
У меня тогда еще не было почтового ящика, но синяя мусорная корзина вполне подошла.
Очень по-фински, подумал я. Там было четыре конверта: три купюры и открытка. Почерк подсказал мне, от кого открытка, и ещё до того, как я её прочитал, я понял, что меня сейчас вышвырнут.
Кэролайн начала время от времени приходить сюда, чтобы проверить, как идут дела, забрать почту и проверить, не обрушились ли стены, пока я был в отъезде, работая коммивояжёром. Ей было за тридцать, и она жила в деревне. Муж больше не жил с ней – похоже, он слишком много пил виски с газировкой. У нас всё было замечательно; она была доброй и привлекательной, и всякий раз, когда я приезжал, мы встречались на пару дней. Но пару месяцев назад она начала требовать от меня больше отношений, чем я мог предложить.