— Володя, ребята возвращаются!
Это уже Васька.
— Вижу. С Наташей всё в порядке?
— Да!
— Тогда выходите.
Пульс у первых, отстреленных мной, я уже проверил: глушняк! Теперь поменять магазины в оружии на полные и сложить трофейные обрезы в багажник. Какое-никакое, а тоже оружие. И оставлять его здесь просто нельзя, чтобы не провоцировать других «предприимчивых» на дорожный разбой.
У Садыка половина лица уже заплыла и «светится» лиловым, на скуле чуть сочится кровью ссадина. Евгений, перевязанный чем-то бок которого намок от крови, скрипит зубами, но держится.
— Серьёзно зацепило?
— А как ты думаешь? С двух метров зарядом дроби…
— Почему пистолеты не применили?
— Мы их в рюкзаки убрали. Кто же знал, что на дороге такое творится? — нашёл «отмазку» Сабиров.
Слов нет, одни маты!
— Володь, у тебя в машине ножовки или ломика нет?
— На хрена?
— Да сломать или срезать этот чёртов замок, чтобы дальше ехать.
— Куда? До Толбазов, где такие же «соловьи разбойники» стоят? А потом ещё и на посту ГАИ перед Стерлитамаком.
— А ты откуда знаешь?
— Доложили, — кивнул я в сторону трупов. — Монтажку я, конечно, и у себя поищу, и у этих в машине. А можете и вовсе ключ от замка у тех, во второй машине, забрать. Так что, если собираетесь продолжить дорожные приключения, то делайте, что хотите, а мы возвращаемся на брандвахту. Я своей жизнью и жизнями Наташи с Васькой рисковать не буду. Довольно с меня сегодня.
18
— Тебя не корёжит из-за того, что ты спишь с серийным убийцей?
— Если меня из-за чего и корёжит, то только из-за ужаса, в котором мы оказались. Из-за того, что тебе приходится стрелять в людей, которые собираются меня изнасиловать, а тебя убить. Из-за того, что люди, вокруг которых и без того тысячи тысяч трупов, всеми силами стараются преумножить их число.
— Да ты философ!
— На дорогу смотри, а не на меня! Ты для того меня от этих уродов спасал, чтобы потом угробить в ДТП?
А моя красавица тоже нервничает, не только я. Вон, буквально на пару секунд голову к ней повернул, а она уже дёргается из-за того, что машина может слететь в кювет.
— Вась, а ты как это всё воспринимаешь?
— Думал, что уже начинаю привыкать…
— И не вздумай!
— Что «не вздумай»?
— Пытаться к этому привыкнуть. То, что с нами произошло, происходит и ещё какое-то время будет происходить, просто… Даже не знаю, как выразиться… Просто какой-то невероятный, нечеловеческий ужас. Это ненормально, это неправильно, этому нет оправдания.
— Но если себя постоянно грызть за это, то свихнуться можно.
— Поздно, Вася. Поздно. Мы уже все свихнулись, попав в нашу ситуацию. Кто-то больше, кто-то меньше. Разве нормальные люди придумали бы то, что придумали эти… скоты там, возле аэропорта? И разве нормальные люди стали бы сжигать их трупы только из надежды на то, что кто-то, увидев их обгорелые тушки, воздержится идти по их стопам? И, заметь, никто из всей нашей толпы не возмутился таким решением.
Да, именно так мы и поступили: загрузили двоих, убитых мной из пистолета, в машину, я выстрелил из автомата в топливный бак, а потом бросил горящую сигарету в струйку текущего бензина. Не верьте в картинки из американских полицейских боевиков: не взрывается автомобиль, когда пуля попадает ему в бензобак, враньё это! А второй машине даже в бак стрелять не пришлось: у неё и без того топливо текло через неплотную крышку бензобака.
Вся эта моя болтовня — реакция на пережитый стресс. Отходняк от выплеснувшегося в кровь адреналина.
Едем мы назад ещё медленнее, чем катились от Уфы. Я просто боюсь, что туристы отстанут и опять во что-то вляпаются, поэтому до самого Старого моста через Белую и держал на спидометре «стариковские» семьдесят километров в час, а по городу и вовсе сбросил скорость до пятидесяти: тут, всё-таки, иногда и машины попадаются. И кто таких же чокнутых, как мы, знает, как они будут вести себя на дороге. Тем более, Садык превратился в «Кутузова» из-за заплывшего левого глаза.
— Ну, вот мы и в «Хопре»!
Незатейливая, конечно, шутка, но неожиданно для меня самого нашедшая отклик у принявшихся хихикать Богдановых. Тоже, наверное, отходняк.
— Ага, а в «рафике» не халявщики едут, а компаньоны.
Оказывается, и к парню, все эти дни маявшемуся из-за переживаний, чувство юмора возвращается. Пусть немного из другой «оперы», но тоже ведь постоянно вертевшаяся на экране реклама.