— Да я-то ладно. Пожил своё, а вот… Эх, была не была! Фая, Антошка! — гаркнул «акционер». — А ну, идите сюда! Их, главное, возьмите: пропадут ведь тут. А Файку какие-нибудь ухари «оприходуют» да «колхозной женой» заставят быть: мне уж приходилось её от парочки таких отбивать, когда мы с ней в магазин ходили. Вот и прячу с тех пор тут, у себя. Соседка моя по подъезду. Только не прав ты: трезвая она была, когда всё случилось. И Антошка по малолетству не мог выпивши быть.
20
Значит, всё-таки и некоторые трезвые выжили? Это обнадёживает. Пусть, их и ничтожное количество, но сам факт того, что будущее общества станут определять не только «колдыри», не может не радовать.
Нет, ни себя, ни брата, ни прочих обитателей брандвахты я не считаю пьячугами. Мы с Данилычем, например, к выпивке равнодушны: можем выпить, а можем и «пройти мимо». Да и у Натальи я не заметил никакой тяги к спиртному. Как и у прочих, за исключением Григория.
Короче, ехали мы через полгорода не двумя, а тремя машинами. Впереди Данилыч на «Волге», на переднем пассажирском сиденье которой гордо восседал шестилетний Антошка, а на заднем лежала (молодые женщины по нынешним временам — самый дорогой «товар» среди некоторых категорий выжившего населения, и не стоит дразнить гусей наличием у нас такого богатства) светловолосая двадцатилетняя пухленькая воспитательница детского сада. Далее мы с Виктором за рулём «Маза»-топливозаправщика и мной, задравшим автомат под самое горло, чтобы оружие было видно сквозь лобовое стекло. И завершал колонну дед Иван на тентованном «Камазе», накануне апокалипсиса привёзшем сгущёнку с Карламанского молококонсервного завода, но не успевшем встать под разгрузку на продуктовой базе. Вот этим-то, в основном, и питалась троица, обосновавшаяся на автобазе. И если им та сгущёнка и концентрированное молоко уже в печёнках сидели, то для нас будет шикарным продовольственным подспорьем на грядущую зиму.
Фая Нафикова (досталась же от родителей фамилия!) и Антошка, которого девушка подобрала на улице, когда тот с перепугу сбежал из квартиры с мёртвыми родителями, конечно же, захотели остаться на брандвахте. Пацан — из любопытства, поскольку такого «чуда техники» никогда не видел. Его, кстати, тоже сразу же «взяла в оборот» наша чадолюбивая Светлана. Воспитательница, напуганная беспределом в городе, из-за чувства защищённости, которое впервые со страшной ночи ощутила среди людей, более или менее близких ей по возрасту. Иван Романович Кречетов походил, посмотрел, но заявил, что уже привык к одиночеству, «а старуху мою не вернуть», и объявил, что переберётся в один из выморочных домиков. «Самый маленький, который найдётся».
— Люблю в земле покопаться. Да и вообще без работы не могу. Не случись у Полины того перелома, ни за что бы дачу не продал.
И нашёлся такой домик. Не то, чтобы самый маленький, но расположенный поблизости от Кузнецовского Затона и довольно ухоженный. Так что первые дни, пока дед обустраивался, бегал к нам «столоваться». Потом же приспособился готовить на домашнем очаге и только брал у нас недостающие продукты, включая хлеб, который пекла в духовке Оля Бородина. «Бородинский», как мы его назвали в шутку (настоящий «Бородинский» чёрный, а наша кулинар, за неимением ржаной муки, печёт белый, пышный на «домашней» закваске).
Долго отмахивался он и от двустволки, которую ему навяливали мы с братом.
— Да кому я, старый пердун, нужен, чтобы ружьё у себя держать?
— Ты, дядя Ваня, может, и никому не нужен. А вот когда в воздух пальнёшь, если что-то не так, то мы услышим и будем готовы к неприятностям.
Только тем и уговорили.
Эти почти две недели похолодания и нудных мелких дождей, кажется, окончательно погасивших пожар не нефтеперерабатывающем заводе (а может, там всё и само собой догорело) стали причиной роста численности населения района частной застройки. Обитатели многоэтажек с улицы Степана Кувыкина и с новых районов, поднявшихся на улице Менделеева, потянулись в частный сектор Колонии Матросова. Ну, не считая тех, кто жил в девятиэтажках, прилегающих непосредственно к зданию «ментовского института», построенного на месте той самой детской колонии, где перед войной отбывал срок Александр Матросов.