Тут приходилось реагировать на вызовы и к психам, и к сломавшим конечности, и к «затемпературившим», и к больным с сердечными приступами, и панкреатитчикам. Буквально ко всем!
— Я, кстати, вошёл в историю башкирской медицины как самый молодой инфарктник, — поведал Александр, посмеиваясь. — В двадцать три года «поймал». И знаешь, где? В зубоврачебном кресле! Зуб дёрнули, а я и… вырубился. Благо, брат в это время на дежурстве в поликлинике был, моментом меня прооперировал. Потом, правда, какая-то студентка меня «переплюнула»: перезанималась, готовясь к экзаменам.
Как и в Уфе, здесь, в Салавате выживший народ уже поголовно сбежал в частную застройку и сады. По тем же причинам: во-первых, без воды, отопления и электричества в бетонных и кирпичных коробках прожить будет невозможно, а во-вторых — трупный запах, сводящий с ума. Те, кто «покруче» и поснровистей, поселились в бывшей деревне Мусино, вошедшей в городскую черту. Там и Белая рядом, и её почти заросшая старица, так что с водой проблем нет. Те, кто попроще, «полоховатее» — разбрелись по разнообразным садовым кооператива. Но тоже — расположенных преимущественно к востоку от города, рядом с рекой.
— А мне отсюда к моей голубке на могилку было ближе ходить…
Пока возились со сбором вещей, как я и предполагал, начало темнеть. Вот только выехать у нас не получилось: не знаю, что произошло с машиной, но «Ниссан» упорно не захотел зажигать фары. То ли лампочки перегорели, то ли предохранитель какой, то ли контакт где-то барахлит. По-любому, проблему в темноте не решить. Вот и решили переночевать на даче, а утром уже ехать. По крайней мере, мы с Андреем, когда уезжали, вариант задержки в Салавате на ночь обсуждали.
В общем, протопили печурку, поужинали собственными продовольственными припасами и припасами нашего нового знакомого, выпили «заветные» полбутылки, которые он берёг «на всякий случай». Помянули погибших близких. Ну, и поговорили. Откуда я и знаю подробности жизни Александра и обстановку в Салавате.
Беспокоила, конечно, судьба Икрамовой, но Саша только покачал головой.
— Бесполезно искать! Охота на баб началась недели через полторы, как всё случилось. И калечили людей, чтобы отнять тех, которые уцелели, и убивали. Сам понимаешь, большинство «сконцентрировалось» у бандитов. Соваться к ним — гарантированно получить пулю или заряд картечи. Я на такое насмотрелся: кто знает о моей специальности, звали помочь раненым.
Порадовало соседа Богдановых и то, что Наташа стала моей женой.
— Хорошая девочка, умненькая! Поздравляю! Жаль, родители не дожили до этого…
Необычно молчаливый, подавленный Васька засобирался спать раньше других. Понимаю его: хоронить родную мать (а точнее, то, что осталось от неё через три месяца после смерти) — очень тяжёлое занятие. Морально тяжёлое. И проглоченные сто пятьдесят граммов водки лишь притупили его переживания, а не заглушили боль. Всё, что я мог ему сказать, а именно пожелать держаться, я уже сказал. Приставать с жалостью — только сделать хуже. Так что, следом за ним стали устраиваться на ночлег и мы с Некрасовым. Он — на единственном в домике старом диване, мы с Васей — на каком-то тряпье на полу.
Спать после кроватей брандвахты было неудобно, жёстко, но сил и, самое главное, нервов за день было потрачено немеряно, так что дрых я мёртво, просыпаясь лишь для того, чтобы поменять заболевший бок. Но, на удивление, неплохо выспался. Так что, перекусив остатками вчерашнего ужина (пообедаем уже дома, а на десерт отведаем какой-нибудь очередной кулинарный шедеврик Оли Бородиной), не стали долго тянуть со сборами.
Погода за ночь немного улучшилась. Пусть небо всё ещё было укутано низкими серыми тучами, но дождя, если судить по ночной капели с двускатной крыши дачки, не было уже несколько часов. После этого я оставил салаватцев собирать вещи, а сам завёл фургончик и задом подогнал его к воротам участка под погрузку.
Несмотря на мои протесты, доктор всё-таки нагрёб из погреба пару мешков картошки.
— Не хочу быть нахлебником.
Вот упёртый! Ну, да ладно: не на себе же нам эти мешки тащить, машина, загруженная даже меньше, чем на одну десятую грузоподъёмности, повезёт.
А меня после ночёвки в домике, пока Некрасов бегал к соседям сообщить, что они могут пользоваться собранным им урожаем, посетила мысль: может, всё-таки нам с Натальей перебраться «на сушу»? Как посетила, так я её и забраковал: это сейчас, в тёплое время года, в доме нет особых забот. А зимой придётся и снег во дворе чистить, и за водой на затон к проруби бегать, и печку каждый день топить. А в морозы — и не по одному разу в день. И от холодного туалета я уже поотвык. На следующее лето — может быть, но не сейчас, накануне зимы.