На эти сборы ушло едва ли больше часа. И вот Нушич, как всегда в сюртуке, белоснежной манишке, с красиво повязанным галстуком зашагал посередине улицы к центральной площади. Справа от него с развернутым знаменем шел Милутин-Телеграф, а слева — официант Андра, неистово колотивший в барабан.
От редакции «Политики» до конного памятника князю Михаилу (тут Бранислав уже сражался юношей с полицией, швыряя в нее камнями, приготовленными для тогда еще воздвигавшегося постамента) всего несколько сотен шагов, но на такой короткой дистанции к нему успело присоединиться несколько сотен человек..
Взобравшись на постамент памятника вместе с Милутином-Телеграфом и Андрой-барабанщиком, Нушич взглянул на море лиц, обращенных к нему, и, подобно Дантону, крикнул:
— Братья, отечество в опасности! Враг у ворот!..
Милутин поднял знамя, Андра заколотил в барабан.
Еще через полчаса на площади стало тесно, на ней собралось более пяти тысяч человек… Торговцы запирали лавки. В театре актеры прекратили репетицию. Школьники покидали классы. Все кричали: «Долой Австрию!», «Войну Австрии!» Среди мальчишек был и сын Страхиня-Бан, раскрасневшийся, гордящийся отцом.
А отец уже чувствовал, что пора начинать. Это был его день, его пьеса, его главная роль…
Длинная и горячая речь, которую он произнес перед белградцами, не сохранилась. Свидетели помнят, что она была прекрасна, что слушатели то и дело кричали от возбуждения, одобряя ненависть оратора к Австрии, этому международному пирату. Можно лишь предположить, что говорил Нушич. Газеты тогда писали, что народы в этой части Европы лишь слышали о колониальных захватах. Так поступали с неграми в Центральной Африке, так покоряли Америку, так врывались в Азию. Теперь дряхлые Габсбурги, давно уже попавшие в полную зависимость от крупных еврейских банкиров, ринулись покорять для них европейские народы. Сегодня они захватили Боснию и Герцеговину, завтра их войска войдут в Сербию, послезавтра смертельная угроза нависнет над всем свободным славянским миром. Сербы, к оружию!
Нушич завершил свою речь призывом явиться завтра сюда же, на площадь, и привести друзей и знакомых, чтобы числом своим показать, что выражается воля всего народа. На этом закончилось первое действие. Надо было обдумать, что делать завтра. Но что может сделать человек, у которого нет под рукой ни программы, ни организации? Впрочем, в политические деятели Нушич никогда не готовил себя.
«Кафанский человек», он отправляется в кафану — послушать друзей и принять какое-нибудь решение. Он склонен преувеличивать разговоры, которые вел в тот вечер.
«Великое народное движение против аннексии Боснии и Герцеговины, которое раскачало всю Сербию и всю Европу, возникло в отдельном кабинете „Театральной кафаны“», — писал он… На другой день на площади собралось уже до десяти тысяч человек.
На этот раз выступал не один Нушич. На постамент памятника поднимались депутаты скупщины, журналисты. Появились энергичные студенты-распорядители. Нушич дал знак к началу второго действия — он призвал собравшихся записываться в «легионы смерти». В тот же день в них записалось пять тысяч человек, которые тут же на площади выбирали себе командиров. Это была целая армия, которую Нушич предложил правительству. Но правительство, заседавшее непрерывно уже два дня, отвергло ее. И вообще деятельностью Нушича осталось недовольно.
В Вене австрийские министры серьезно обсуждали вопрос — нельзя ли использовать массовые демонстрации в Белграде как предлог для оккупации Сербии. Это был бы великолепный подарок его престарелому величеству императору Францу-Иосифу ко дню приближавшейся «бриллиантовой свадьбы». В толпе, собиравшейся на площади, появились австрийские агенты, провокаторски призывавшие народ идти громить австрийское посольство. Нушича предупредили, что он ответит, если провокация произойдет. Маленькая Сербия, которую не поддержала ни одна великая держава, не могла позволить себе роскошь быть проглоченной в несколько дней…
Трагедия снова не получалась. Трагедия развивалась сама по себе, а Нушич постепенно снова скатывался на знакомую комедийную дорогу.