От власти Нушича над толпой осталась только видимость. Теперь не он — им руководили. Его таскали к королевскому дворцу, к зданию скупщины, к министерству иностранных дел… Толпа выпрягла из какой-то повозки двух коней и взгромоздила на одного Бранислава Нушича, а на другого — Милутина-Телеграфа, который не отходил все эти дни от новоиспеченного народного вождя ни на шаг.
Верхом на белом коне, в бурской шляпе с трехцветной кокардой, во главе колоссальной толпы Нушич приближался к министерству иностранных дел, где заседал совет министров. Кто-то выбежал на балкон и оттуда крикнул:
— Господин председатель, Нушич верхом на коне едет!
Все министры бросились к окнам, чтобы не упустить этого невиданного зрелища. Один Пашич, не вставая с места, задумчиво сказал:
— А разве Нушич умеет ездить верхом?
Белого коня с Нушичем прижали к самой лестнице министерства. Конь греб ногой ступеньку, как в цирке…
— Да разве можно, господин Нушич, на коне и в министерство! — хватаясь за голову, воскликнул швейцар Йова.
— Пропусти, Йова, — ответил Нушич. И весело добавил: — Это не первый и не последний конь, который входит в это министерство!
ГЛАВА ПЯТАЯ
«ПОГИБНЕМ ВСЕ!»
Комическая реплика была сказана почти под занавес. Здесь бы и оборвать действие, так как дальше оно было скомкано и никаких других чувств, кроме досады, не вызывало.
Министры объяснили вошедшим в здание выборным, что Сербия слаба, что против Белграда сосредоточены австрийские войска, которые отделяла от столицы только голубая полоса Дуная, что великим державам направлены послания…
На улице кричали:
— Даешь мобилизацию! Даешь войну!
Военный министр вышел на балкон и повторил доводы правительства. Демонстранты разошлись, но запись у памятника в «легионы смерти» продолжалась. Клокотала вся Сербия.
Дом Нушича превратился в проходной двор. По углам громоздились знамена и плакаты. Всякое утро детвора приходила под окна и спрашивала, будет ли сегодня школа, и сонный Нушич твердо говорил: «Нет!» Джордже Нуша был недоволен «несерьезным» поведением сына и ворчал.
Нушич передал «власть» над толпой комитету, состоявшему из генерала и нескольких журналистов, и этот комитет придал движению четкие организационные формы. По предложению Нушича было создано ополчение, вошедшее в сербскую историю под названием «Народной обороны».
Однако правительство потребовало, чтобы Нушич продолжал произносить речи, но теперь уже выступая в роли успокоителя разбушевавшихся страстей. Положение было двусмысленное. Пьесе грозило быть освистанной. Одобрение начальства не всегда сулит успех у публики. С тяжелым сердцем Нушич жаловался друзьям, собравшимся в «Театральной кафане». Он по-прежнему считал, что в народе надо поддерживать боевой дух.
И вдруг он услышал совет, который ввел его мысли в привычное русло. Режиссер и актер Народного театра Милорад Петрович сказал:
— По-моему, кум, надо говорить с народом со сцены.
— Как? — спросил Нушич. (В кумовьях у него была чуть ли не половина всех знаменитостей Белграда.)
— Пусть огонь горит… но только не на улице, а в театре. Дайте живое слово сцене. Слово это пылает, как ничто другое, а с улицы его не видно.
Да, пьеса, настоящая пьеса. В четырех стенах театра он найдет себя, реабилитирует после провала грандиозного спектакля под открытым небом.
Несколько дней раздумий, и Нушич обращается к истории. За одну ночь он пишет пьесу, которой суждено было пережить громкий, хотя и кратковременный успех.
17 июля 1878 года австрийские войска впервые переступили границу Боснии, чтобы осуществить свое «право на утверждение порядка», предоставленное Берлинским конгрессом. И тотчас вспыхнуло поголовное восстание горцев-мусульман. Двухсоттысячная армия австрийцев не сразу заняла город Сараево. Здесь ей оказывала сопротивление «боснийская лига» во главе с Хаджи Лойей Хафизом.
Хаджи Лойя был головорезом и мусульманским фанатиком, ненавидевшим православных сербов, но как историческая личность Нушича он не интересовал. Воображение драматурга привело остатки повстанцев, среди которых были и мусульмане, и православные, и католики, в знаменитую Гази Хусарев-бегову мечеть, где они все, вместе со своим вождем Хаджи Лойей, гибнут под пулями идущих на последний приступ «швабов» — австрийцев. (Кстати, настоящее имя Хаджи Лойи было Салих Вилайетович, и умер он через десять лет после оккупации Боснии во время своего повторного хаджа в Мекку.)