И сразу же по приезде случилось с Нушичем событие, которое можно было бы счесть незначительным и недостойным упоминания, если бы оно убедительно не доказывало, что и в жизни возможны ситуации, словно вышедшие из-под пера опытного драматурга.
Снова река Драгор и дом, где двадцать лет назад он вручал свои «верительные грамоты» турецкому губернатору. Длинный зал с рядами уже потертых стульев вдоль стен. Письменный стол, за которым некогда сидел немногословный паша.
Нушич сел за стол.
В зал вошел жандарм и доложил:
— Господин начальник, там пришел турецкий паша и просит вас принять его.
— Какой еще паша?
— Ну, этот самый… турецкий вали.
Нушичу показалось, что стрелка истории стала быстро вращаться в обратную сторону. Остановившись на мгновенье где-то в конце прошлого столетия, она быстро вернулась в прежнее положение.
— Пусть войдет.
Войдя в зал, паша низко поклонился. Нушич смерил его взглядом, махнул рукой и буркнул:
— Буйрум. (Пожалуйста, мол, садитесь.)
Паша сел на краешек стула у самой двери.
Жаль только, что турок не тот самый. Тогда бы такому повороту сюжета позавидовали сами отцы комедии.
Однако, в отличие от турецкого губернатора, принимавшего в свое время молодого дипломата, Нушич был сама любезность. Он быстро подошел к паше, протянул ему руку, подвел к столу, усадил в кресло и приказал принести кофе.
Паша был бледен и перепуган.
— Я ждал гражданских властей, чтобы сдаться в рабство, — сказал он.
— В рабство? — переспросил по-турецки Нушич. — Какое еще рабство?
— Теперь я раб, — пояснил паша. — Когда противник захватывает город…
— Нет, нет, вы не раб, вы свободны, — перебил его Нушич. — Я рад, что вы пришли, — ваш служебный опыт понадобится мне… Как вы оказались здесь?
И паша объяснил. Нушич уже знал, что турецкий губернатор Умер-бег во время своего правления был снисходителен к христианам и защищал их от произвола. Паша не успел уйти с турецкими войсками и прятался в собственном гареме. Там он и пересидел период военных действий. Как только в городе появился новый губернатор, он сел в гаремный фиакр, опустил занавески, при других обстоятельствах скрывавшие от взоров посторонних мужчин прелести восточных красавиц, и поехал сдаваться.
После победы на Косовом поле сербы были для турок рабами, райей, скотом. Теперь же часть захваченных в плен турок доставили в Белград. Они шли от вокзала через центр города, и ненависти в глазах белградцев, наблюдавших процессию, не было. Кое-кто совал в руки пленных табак. Таковы славяне — захватчики не могут ни ассимилировать, ни усмирить их и за сотни лет, но к побежденным врагам они великодушны.
Нушич отправил пашу в Турцию вместе со всеми его женами, а тот опубликовал в Стамбуле статью, в которой хвалил сербские гражданские власти, назвав их «высококультурными».
Через месяц Нушич послал человека за своей семьей. Даринка, Гита и Бан ехали в Битоль кружным путем, через Скопле, Салоники, по разбитым дорогам и понтонным мостам. Семья поселилась в доме, в стенах которого зародилась любовь Бранислава к шестнадцатилетней Даринке. Ампирное здание бывшего сербского консульства было целым и невредимым. Из окна гостиной, где они чинно беседовали во время своих первых свиданий, по-прежнему виднелся над плоскими черепичными крышами стройный минарет Исак джамии.
Когда-то король Александр Обренович назначал Нушича окружным начальником, но писатель отказался от этой чести, сказав, что увлечение театром заставит его позабыть о служебных обязанностях. Нушич знал себя.
Прибытие семьи окружного начальника в город Битоль ознаменовалось первым спектаклем в местном театре, в котором принимали участие актеры, служившие в местном гарнизоне, и семнадцатилетняя Гита Нушич.
Однажды Нушич послал Даринку с Гитой на военное кладбище. По сербскому обычаю, матери и сестры погибших ставят на могилах зажженные свечи. Но Сербия и родные павших воинов были далеко.
— Я помню тот день, — сказала мне Гита Предич-Нушич, задумчиво глядя в даль Адриатического моря. Вот уже несколько дней я жил на ее вилле возле Дубровника и слушал неторопливые рассказы Гиты о ее покойном отце.
— Я помню тот день, — повторила Гита. — Мы шли от могилы к могиле с восковыми свечами. И это продолжалось с двух часов дня до полной темноты. Зрелище было горестное, но очень красивое — мрак и бесчисленные горящие свечи, рассыпанные по всему уже уснувшему склону горы…
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
СКОПЛЕ
Скопле — трагичный город.