В пять часов утра 26 июля 1963 года подземные толчки разрушили четыре пятых зданий города, под развалинами которых остались тысячи и тысячи людей. Теперь город восстановили, но он уже совсем не такой, каким его видел Бранислав Нушич, назначенный в 1913 году директором скопльского Народного театра.
Расположенный на «белом пути», по которому из Африки поступал хлопок в Европу, город не раз выжигался завоевателями дотла и снова вырастал, напоминая о прошлом уцелевшими памятниками римской, христианской и мусульманской культур. Землетрясение не пощадило и их.
В этом городе Нушич пережил семейную трагедию, которая была частью беды, обрушившейся на весь сербский народ, на народы десятков других стран… Драматург надолго забросил свой любимый жанр — комедию, и мы будем узнавать былого Нушича лишь изредка, в немногие часы, когда жизнь заслоняла горе и брала верх его живая натура.
Двухэтажный дом, приютивший в Скопле семью Нушичей, сохранился. Он стоит на левом берегу реки Вардар, неподалеку от места, где начинались турецкие торговые кварталы. Вместе с актером македонского театра Крстевским, известным в Югославии по прозвищу Амфи, мы вошли в этот дом, потрескавшийся и покосившийся после землетрясения. На верхнем этаже его жили люди. Да, они знают, что в этом доме была квартира Нушича, но сами поселились здесь совсем недавно, после катастрофы. В свое время семья Нушичей покинула дом поспешно, тут оставались их вещи, но пятьдесят лет — срок немалый… все растащено. Вот и в шестьдесят третьем году, говорят, из дома, грозившего развалиться, вынесли мебель и множество каких-то бумаг. Свалены они были прямо на мостовой… Вроде бы бумаги были Нушичевы, пьесы какие-то, письма. Но кругом руины, смерть, беда. Никому не было никакого дела до бумаг. Наверное, пошли они на растопку в те июльские дни, когда уцелевшие жили табором на улицах и готовили себе еду на маленьких кострах.
Я бродил по пыльным пустым комнатам дома и старался представить себе, как жили тут Бранислав Нушич, Даринка, Гита и Страхиня-Бан до тех пор, пока не пришла большая беда, перед которой все прежние огорчения сразу показались мелкими неприятностями.
Но прежде вернемся к хронике семейной жизни юмориста, не запечатленной в документах и известной лишь по рассказам его дочери.
Когда Нушичи вернулись в Белград после дипломатических скитаний, Маргите, которую стали звать сокращенно — Гита, было шесть лет, а Страхине — пять. Дети лучше говорили по-гречески и по-турецки, чем по-сербски. Это часто бывает с детьми дипломатов, которые, проводя дни в играх со своими сверстниками, учатся говорить на чужих языках более бегло, чем на родном. Даже отца своего они называли по-турецки — Ага (отец, хозяин), так же в шутку стали называть Нушича и его друзья. Потом это почтительное обращение прижилось в кругу друзей и родственников юмориста.
В Белграде дети познакомились с дедушкой и бабушкой, Джордже Нуше в то время было уже около восьмидесяти, но он сохранил ясность и живость ума, всем интересовался и безумно любил внуков. Бабушка Любица, в молодости очень красивая женщина, не желала поддаваться годам, тщательно следила за собой, красила волосы. Веселая, остроумная старушка страстно любила общество, гостей.
После смерти жены старый Джордже Нуша поселился у сына Бранислава. Старший сын, Константин, был богат, имел собственную аптеку и дом. С братьями Бранислав Нушич никогда не находил общего языка. Степенный аптекарь не одобрял занятий своего брата, считая их несолидными. Бранислав, в свою очередь, презрительно отзывался о «торгашах» и их способе зарабатывать деньги.
Второй брат, Леонид, остался бедняком, едва содержал семью, но нрав у него был веселый и общительный. Нушич не терял его из виду, как он потерял своего третьего брата, Перикла. Вести о нем дошли только после первой мировой войны. Когда болгары, воевавшие против сербов, захватили город Ниш, он был взят в плен. Журналист Николов был при штабе болгарских войск. Встретив в списках пленных фамилию Нушича, он приказал привести Перикла и спросил его, не родственник ли он Бранислава Нушича. Перепуганный Перикл ответил, что не имеет «ничего общего с этим мерзавцем». Когда Николов объяснил, что до войны они с Нушичем были большие друзья, Перикл поспешил сознаться. После войны Николов рассказал об этом случае Нушичу.
Что говорить, профессиональное занятие литературой еще не удостаивалось того признания, которого оно заслуживало. Да и сам Джордже считал, что его любимец занимается пустячным делом, пока не пристрастился к театру, где ему обычно отводили лучшие места.