Мать не могла успокоиться. Влиятельные знакомые Нушичей, среди которых были генералы, уговаривали юношу остаться служить в тылу, убеждая его, что «интеллигенция после войны будет для Сербии нужнее хлеба». Уговоры не помогли. Страхиня снова выехал на фронт.
Даринка заставила Агу поехать в штаб Верховного командования сербской армии, находившийся в Крагуевце. Писателя встретили там почтительно. В коридоре штаба его увидел главнокомандующий, принц-регент Александр, и пригласил к себе на обед. За обедом регент спросил:
— Вам ничего не нужно, Нушич?
— Спасибо, ничего, — ответил Ага.
Свое состояние во время этого обеда Нушич, вернувшись в Скопле, объяснил так:
— Я имел возможность освободить его от фронта и не мог…
Ага знал своего сына. Тот никогда бы не простил такого предательского поступка… даже отцу.
Во время этой поездки Ага встретился в городе Нише с председателем совета министров Николой Пашичем. Патриарх радикалов сказал ему, что хочет послать драматурга Миливоя Предича в Россию — представлять сербскую культуру, помогать ставить там сербские пьесы в связи с повышенным интересом русской публики ко всему, что было связано со славянским союзником России.
Казалось бы, такая преамбула не имела никакого отношения к Нушичу. Но вдруг Пашич заговорил о том, что представитель Сербии должен быть степенным человеком. Он не сомневается в деловых качествах Миливоя Предича, но было бы лучше, если бы тот поехал в Россию женатым, а так как ходят слухи, что молодой драматург ухаживает за дочерью Нушича, то, возможно, есть смысл соединить их узами брака…
Миливою Предичу, или Миме, как его звали все, было тридцать лет. Красивый, способный, бойкий, он вел в Белграде рассеянный образ жизни и славился своими любовными похождениями. Естественно, что отец Гиты с неодобрением наблюдал за стремительным сближением Мимы с дочерью. Дочь Нушича обладала той спокойной женской мудростью, которая так привлекает мужчин, устающих от взбалмошных и ветреных прелестниц. Гита, безумно влюбившаяся в Миму, уже пыталась получить согласие отца на свой брак с легкомысленным холостяком, но всякий раз ее попытки кончались ничем.
На этот раз вернувшийся из поездки Нушич велел Даринке подготовить все, что нужно, для венчания. Возможно, Ага решил, что он не вправе стоять на пути у молодых людей. Могло сыграть свою роль и нежелание подвергать дочь превратностям войны — обширная Россия казалась самым безопасным местом на земле. К тому же Миливой Предич был близким родственником друзей Аги — знаменитого художника Уроша Предича и композитора Стевана Мокраньца. Породниться с ними было заманчиво.
Двухэтажный дом, в котором жили Нушичи, к лету 1915 года переполняли беженцы из Белграда. Многих из них Ага прежде и в глаза не видел, но все они называли себя либо родственниками Даринки, либо его собственными, и не принять их у себя в доме он не мог, тем более что найти для них квартиры в Скопле, куда переселилась половина Белграда, было невозможно.
Порой за стол садилось одновременно до двадцати человек, и сам Ага бывал вынужден днем спрашивать: «А как мне сегодня пообедать?», вечером: «А где я сегодня буду спать?» Пришельцы обжились, начали сплетничать, ссориться…
В надежде отстоять хотя бы свой кабинет Нушич, простудившись, договорился со своим врачом Светозаром Пешичем объявить родственникам, что у него тиф, эпидемия которого начиналась в Скопле. Номер не вышел. Посовещавшись, родственники порешили отправить Агу… в инфекционный барак. Пришлось немедленно выздороветь.
Нашествие беглецов из Белграда имело и свои приятные стороны. В труппу театра влились лучшие столичные актеры и актрисы: Милорад Гаврилович, Пера Добринович, Сава Тодорович, Перса Павлович и многие другие. Театр продолжал давать спектакли, а Нушич снова оказался в знакомом окружении, так вдохновлявшем его в лучшие времена. Актеры мирились с теснотой, в которой им приходилось жить, с сокращением жалованья в связи с отчислениями на военные нужды. Пример им показывал директор, который отказался даже от гонораров, причитавшихся ему за постановку его пьес.
Свадьба Гиты и Мимы была веселой и многолюдной. Актер Пера Добринович подготовил большой хор, но не отрепетировал службу со священниками, из-за чего в церкви получилась смешная неразбериха. Милорад Гаврилович успокаивал молодых, говоря, что их венчание лишь первая репетиция, а на первой репетиции еще и не то бывает.