Крестьянин, наверное, слышал о том, как в середине первого тысячелетия на Балканы вторглись славянские племена, жившие до этого где-то между Днестром и Одером… «в России», по его представлениям. Народная память хранила все беды, выпавшие на долю малых славянских народов, и наивно связывала их с тем, что эти народы оторвались от матери-родины и бьются с врагами в одиночку.
Как и крестьянин, Нушич не был склонен обвинять кого бы то ни было в своей беде. Он сам мечтал об объединении славянских земель, сам воспитывал сына неукротимым бойцом. И будь Ага моложе, сам взял бы в руки винтовку…
Немецкие войска рвались на юг. Ходили слухи, что в Салониках высадились союзнические войска. На каждой железнодорожной станции висели плакаты: «Да здравствуют наши союзники!» Жители Скопле часто приходили на вокзал. Они ждали эшелонов с союзниками, пока не пришел приказ отступать.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ЧЕРЕЗ ГОРЫ
Пес был непонятной, но явно неблагородной породы. Звали его Риста. Еще в те дни, когда Нушич занимался в Скопле своим театром, пес подошел к нему на улице, и Ага, ласковый с любыми животными, бросил ему завалявшуюся в кармане конфетку. Риста увязался за щедрым прохожим, и с тех пор провожал его от дома до театра, часами ждал его у подъезда, пока продолжались репетиции. А когда театр сгорел, пес регулярно бегал к пепелищу и тоскливо скулил.
Осенью 1915 года сербские власти и войска оставили Скопле, в городе начались беспорядки и грабежи. В те дни Риста исправно нес сторожевую службу, ночью он басовито лаял во дворе, а днем ходил за Нушичем по пятам.
Ага был захвачен новой, необычной для него деятельностью. Чужие страдания немного заглушили собственную боль.
Нушич решил навести в городе порядок. Он разыскал брошенный военный склад, роздал оружие и боеприпасы и организовал «гражданскую гвардию», разместив штаб ее в редакции газеты «Сербский юг». Командирами отрядов он назначил журналиста Тошу Параноса и своего зятя Миму Предича.
Гвардейцы патрулировали город, направляли раненых, стариков, женщин с детьми на вокзал. Нушич старался приободрить их. Теперь все стали его детьми.
Ночь с 4 на 5 октября была самой тяжелой. Стало ясно, что в городе больше оставаться нельзя. На станции стояли два эшелона. Один уходил на юг, в Салоники, другой — на северо-запад, в Приштину. На юге беженцев ждали мирные города, относительно сытая жизнь и возможность уехать дальше. Приштина же была тупиком, откуда путь к морю лежал через заснеженные горы, в которых многих беженцев ждала смерть от голода и стужи.
Нушич никак не мог поверить в поражение Сербии и считал, что уезжать далеко не следует. Он надеялся на чудо и оставался в стране. Гиту с Даринкой и старым отцом он отправил в Приштину. После гибели внука девяностопятилетний Джордже очень ослаб, дни и ночи плакал и стонал.
Сам Ага в сопровождении зятя и неотступного Ристы выехал последним поездом, когда грохот пушек и треск пулеметов уже был слышен в Скопле. Из ящиков письменного стола он выгреб свои рукописи и отобрал наиболее, с его точки зрения, ценные. Среди них была так и не увидевшая сцены «Подозрительная личность». Связка получилась килограммов в пятнадцать.
В Приштине Нушич провел месяц. Целыми днями он не уходил с улицы, наблюдая отступление Моравской дивизии, разговаривая с солдатами и офицерами, подбирая оптимистические вести, чтобы сообщить их родным.
— Бои ведутся под Приштиной, но наши упорно держат Качаничкое ущелье и ждут, когда придут на помощь союзники, — говорил он до последнего дня.
На том, чтобы идти дальше, настояла семья. Все знали — если враги схватят Нушича, в живых ему не быть. (В 1909 году, когда он собирался в Новый Сад, австрийский полицейский комиссар, хорват по национальности, предупредил его на границе, в Земуне, чтобы он немедленно возвращался, так как после демонстраций в Белграде в 1908 году австрийской полиции было дано указание схватить Нушича.)
В середине ноября Нушичи вместе с войсками выехали из Приштины. В обозе им дали повозку, запряженную волами. Старому Джордже, который не выдержал бы тяжелого пути, оставили еды и денег.
Ага еще раз перебрал рукописи, разложив их на полу в доме арнаута, у которого жила семья.
Тяжело было расставаться с отцом, нелегко было расставаться и с рукописями. Нушич взял с собой столько бумаг, сколько их поместилось в кожаную сумку, прицепленную к поясу. «Подозрительную личность» он долго держал в руках, листал, читал и наконец бросил на пол в кучу рукописей.