Паула смотрела на брата, наблюдая за выражением его лица, пока он большими глотками пил вино. Он нахмурил брови, его взгляд был полон горечи, а непроизвольное подергивание ногой свидетельствовало о сильном беспокойстве. Он показался ей в этот момент немного инфантильным.
Все страдали не меньше него. До сих пор его недостатком, так часто проявляющимся, было стремление переложить ответственность и свои проблемы на чьи-то плечи, несмотря на то что ему уже было сорок с лишком лет.
Фернандо одним глотком допил остатки вина и посмотрел на Паулу с таким выражением, как у него бывало, когда он ребенком совершал какую-нибудь выходку.
– Фернандо, мне нужно тебе объяснять или ты сам все понял?
– Я думаю, что, как обычно, сгоряча не разобрался и очень несправедливо поступил с Лючией. Ты ведь именно так думаешь, правда?
– Конечно, дорогой. Ты, надеюсь, и сам понимаешь, что твои отношения с женщинами крайне запутанны и продолжают развиваться, не подчиняясь никакой логике. Ты быстро и с легкостью даешь женщине надежду, а спустя несколько дней заставляешь ее разочароваться. А потом ты возмущаешься поступками другой женщины и почти ненавидишь ее, и это после того, как не далее чем несколько дней назад кувыркался в ее постели и бегал за ней, как дурак, все выходные. Разве не так?
– Нет. Между нами ничего не было. На этот раз ты ошибаешься.
– Да, похоже, мой маленький братишка начинает взрослеть. Давно пора! – Паула взяла его за руку и по-матерински ласково погладила ее. – Мне приятно знать, что ты на правильном пути, хотя шестое чувство говорит мне, что ты все еще не разобрался, какая из женщин тебе больше нравится.
Зазвонил телефон. Фернандо быстро взял трубку.
– Да, слушаю.
– Фернандо? Это Моника. Пожалуйста, быстрее приезжай за мной!
Фернандо и Паула выбежали из подъезда и уже через пять минут ехали в потоке машин мимо Прады в направлении площади Кастильи, откуда позвонила Моника. Фернандо разговаривал с ней несколько секунд, но ее вялый голос свидетельствовал о полном упадке сил девушки. После того как ее похитили, время, казалось, остановилось. Сложно было сохранить стойкость при таких жестоких обстоятельствах. Фернандо ехал к ней, надеясь увидеть свою прежнюю Монику, нежную, живую, влюбленную.
На каждом светофоре и при любой задержке он с беспокойством представлял, какой ее увидит. Возможно, страх и растерянность усилили свойственную ее возрасту неуверенность в себе… И она могла потерять пленительную наивность после жестокого удара судьбы.
Все, о чем он думал в последние часы, снова крутилось в его голове во время этой поездки, которая казалась бесконечной…
Не прошло и пятнадцати минут с момента звонка, как они подъехали к Монике, растерянной и одинокой среди сотен прохожих, которых, казалось, никогда не могла постигнуть такая участь. Прислонившись к столбу, она терпеливо смотрела на происходящее вокруг нее. Жизнь текла, как и прежде, и этого ничто не могло изменить.
Фернандо, увидев Монику, остановил машину и бросился к девушке, чтобы обнять ее. Ему хотелось, чтобы она выплакалась на его плече. Он чувствовал: ей нужно было, чтобы он ее крепко обнял, она не хотела ощущать себя одинокой, ей необходимо было знать, что он рядом. Он гладил ее лицо, волосы, вытирал слезы, потому что словами не мог выразить, как он счастлив, что снова может обнять ее. Моника, рыдая, еще не полностью придя в себя, говорила, как ей было страшно. Девушка крепко прижалась к нему, чувствуя в нем защиту.
По дороге домой, которая казалась бесконечной, Моника, обессиленная, с трудом удерживалась на сиденье. Она попыталась рассказать, что произошло. Она возвращалась вечером в воскресенье после встречи с подругами за чашкой кофе, и у самого ее дома на нее напали двое мужчин. Прежде чем ее чем-то усыпили, Моника увидела их машину, за рулем которой сидела женщина. Когда она проснулась в какой-то грязной ванне, на ней не было часов, и поэтому она не имела представления о времени.