Ой. Увлечённый слежкой, я совсем забыл о защите и о том, что Крифель никогда не расставался со мной дольше, чем на час. Он почти всю жизнь рядом. Мама подарила его на мой первый день рождения.
После долгих блужданий по саду, пары вытоптанных клумб и выговора от садовника я нашел Крифеля: он прятался в глубине сада, в самых зарослях маятахи.
— Крифель, — позвал я.
Он всегда прилетал на мой зов, однако сейчас ответом мне стала лишь тишина и неподвижность. Я полез к нему, в кровь расцарапывая руки и лицо.
Он лежал, подняв лапки и приоткрыв клювик: совсем холодный и застывший. Глазки-угольки затянула белёсая плёнка. Мой самый дорогой друг застыл в вечности.
Я сидел на земле, совсем не по-феровски громко всхлипывая. Крифель казался таким крошечным под огромным душистым кустом. Я аккуратно поднёс его хрупкое тельце к глазам, как будто это могло хоть что-то изменить. Словно в забытьи, я слизывал солёную влагу с губ и шептал, как горячо люблю его, умолял вернуться и не бросать меня, гладил по переливающимся перьям. Я от всей души желал, чтобы он остался со мной. Ничего я не желал прежде так горячо.
Когда остекленевшие глаза Крифеля вспыхнули красным, подобно двум маленьким уголькам, я вздрогнул. А затем произошло самое настоящее чудо: он зашевелился. Сначала согнул лапки, после чего неловко привстал на моих ладонях, встопорщил перья и тут же легонько тюкнул меня клювиком в запястье. Как делал это всегда. Живой и невредимый.
Его горящие красным огнём глаза меня не смущали, к этому легко привыкнуть. Главное, что он ожил. Возможно, такие глаза — плата за возвращение из мира мёртвых. Это ведь такие мелочи в сравнении со свершившимся волшебством. Я верил — Сиаре́лла услышала мою молитву и сжалилась.
Так, держа его на руках, я и побежал домой. Мне не терпелось рассказать всем вокруг о своем счастье. Я бежал и показывал живого Крифеля каждому встречному, только люди почему-то не улыбались, напротив — отшатывались от меня. Почему они не радуются? Ведь это такое чудо! Сиарелла оживила птичку. Одна из служанок вообще охнула, прижала ладонь к губам и бросилась в замок, к лестнице, ведущей в покои дяди.
Я вертел головой, высматривая Ксандра, а не обнаружив его, решил сесть на ту же скамейку, на которой он совсем недавно полировал оружие. Ножны всё ещё лежали здесь, значит, он непременно вернётся. Это проще, чем разыскивать его по всем коридорам и залам замка. От радости я посвистывал и очень не по-взрослому болтал ногами.
Через несколько минут — а может, прошло чуть больше времени, я не заметил, — кто-то окликнул меня. Обернувшись, я увидел ту же служанку, что недавно бросилась наутёк. Она держалась поодаль, хотя по этикету ей следовало подойти на расстояние в три локтя и склониться в книксене. И смотрела на меня, словно перепёлка, которую спугнули с гнезда.
— Фер Алиэрэль, фер-кан Генрих ждёт вас в кабинете. Он попросил не задерживаться, — сказала она и, не дожидаясь ответа, вновь ускользнула прочь.
И даже не поклонилась!
Почему все какие-то странные? Ожившему Крифелю не радуются, забывают кланяться. Да и коридор, всегда заполненный просителями, ожидавшими аудиенции, оказался как никогда пуст. Гулкое эхо моих шагов отражалось от каменных стен и высокого потолка и разносилось по всему огромному замку, который точно вымер.
В дядин кабинет я влетел, отбросив все эти мысли. Мне не терпелось рассказать ему о случившемся, так что я повёл себя не лучше служанки: сразу подбежал к его столу, хотя следовало остановиться в дверях и спросить позволения подойти. Дядя Генрих бросил на меня долгий взгляд. Покачал головой. Затем дрожащей рукой нашарил на столе лист зачарованной бумаги и накарябал всего пару слов, умудрившись поставить три кляксы и в одном месте прорвать лист. А ведь он такой аккуратный и почерк у него очень красивый. Из записки дядя Генрих сложил кривоватый вестник и черкнул на одном из крыльев журавлика непонятное «Фэрга́нем» .
При этом он бормотал под нос:
— Всё будет хорошо… всё будет хорошо… всё будет хорошо…
Озадаченный, я грел холодного, однако активно трепыхающегося Крифеля и всё никак не мог понять, почему вечно спокойный и собранный дядя Генрих так нервничает. Он ведь правитель — ему вообще нельзя показывать свои эмоции.
Он немного успокоился, только когда вестник, покачивая кривыми крыльями, вылетел в окно и скрылся за замковой оградой. Тогда я и вылил на него свою невероятную историю, не забывая демонстрировать своего верного воскресшего друга.
— Ал, — обратился ко мне дядя Генрих, терпеливо выслушав, — иди погуляй. А птичку оставь у меня — ей лучше отлежаться в клетке. К тому же посмотри, она голодная. Вон как тебе в ладонь тычется: наверняка зёрна ищет.